фото: Анатолий Шулепов

Кастрюля пшённой каши

Воспоминания о блокадных днях сохранились на всю жизнь

На долю Киры Павловны Селивановой выпал самый страшный и беспощадный период блокады Ленинграда – осень и зима 1941 года.
– Я была совсем крохой, но помню голод. Очень хотелось есть, – так начала свой рассказ наша собеседница. – Детей в нашей семье было четверо. Самый маленький братик был ещё грудной. Сначала он беспрерывно плакал – молока-то у мамы не было, а потом спал, спал и спал. На плач у него просто не было сил. Мы всё время лежали в кровати, тесно прижавшись друг к другу, чтобы не замёрзнуть, и тоже спали. Ждали маму, когда она придёт и принесёт хлебушек или что достанет. Иногда она ничего не приносила. Тогда мы засыпали снова.

Фамилия Селиванова ей досталась от мужа. Родовая же фамилия – Данилова. Вспоминает, что до войны у семьи была благополучная жизнь. У папы большая дружная родня, все ленинградцы. Он работал на Путиловском заводе, был всесторонне развитым человеком, играл на многих музыкальных инструментах. До войны состоял в Ленинградской джаз-группе, ездил на гастроли по всей стране, сочинял музыку.

– В одной из поездок, в Новосибирске, познакомился с моей мамой, – говорит Кира Павловна. – Он был оптимистичным человеком. Как-то в сентябре, когда началась блокада, папа прибежал днём домой. «Эвакуируют детей!», – заторопил он маму. Она ответила, что никуда нас не отпустит. Тот эшелон, в котором вывозили детей и должны были ехать мы, был разбомблен фашистской авиацией. Больше в нашей семье вопрос об эвакуации не стоял. Во время блокады мы отца видели очень мало, он практически круглые сутки находился на заводе. Вся тяжесть блокады легла на мамины плечи.

Она участвовала в обороне города, была с детьми и еду доставала. Выдавали по 300 граммов хлеба на работающего и по 125 граммов на ребёнка. Отец сначала, как и все работающие, получал норму хлеба на 200 граммов больше, а в ноябре 1941 года, когда было принято решение о жёсткой экономии хлебных запасов, норма стала минимальной – 125 граммов, да и полученный кусок он нёс в семью. 

Зима была чудовищно трудной. Грудной мальчик умер – кормить его было нечем. У отца от голода началась дистрофия. Однажды по дороге на завод он упал и подняться уже не мог. Чудом остался жить – мимо проезжала заводская машина, его узнали и перевезли в госпиталь. Состояние было безнадёжным. Врачи вынесли вердикт: если не отправить в тыл – не выживет. А как женщине с тремя детьми и мужем, не имеющим возможности передвигаться, организовать эвакуацию? Это было невозможно. Мама Киры Павловны собирала всё, из чего можно приготовить хоть какую-нибудь по­хлёбку для детей и мужа. Однажды на грани отчаяния пришла в один из властных кабинетов города: «Дети и муж умирают! Помогите». И ей помогли. 
– Всегда буду помнить кастрюлю пшённой каши, которую тогда принесла мама, – рассказывает наша собеседница.

К концу лета 1942 года канал переправки детей с семьями и больных из города был налажен. Даниловых эвакуировали в тыл. Только сев в поезд, который увозил их через полстраны в сибирский город Томск, они ощутили, что страх постепенно отступает. И пусть их ожидала неизвестность. После пережитого в Ленинграде ничего уже не страшило. 

В Томске поселились в бараке.

– Комната была большой, на нашу семью хватило, разместились все. Постоянно топилась печь, и стоял чугун с горячей водой. Папа с мамой на работе. Жили, как все, бедно, но весело. Вечером у нас всегда звучала музыка. Мы голодные, мама после работы что-то готовит, а папа берёт банджо и начинает с нами петь. Помню, он написал песню «Под звуки Шопена», она была такой красивой и романтичной. Папа  в нас, детей, вселял надежду. Начинал рассказ, как скоро мы хорошо будем жить, что такого, как было в блокадном Ленинграде, больше уже не повторится. Война кончится, наступит мир, – вспоминает Кира Павловна Селиванова. – В самом деле, как бы ни было трудно, но жизнь продолжалась, никто не терял присутствия духа. В Томске папа сразу устроился на электротехнический завод, был инженером-конструктором. Конечно, он не мог без музыки и создал оркестр народных инструментов, и у нас в комнате собирались его музыканты, солисты.  Затаив дыхание, я слушала пение и представляла всё, о чём в этих песнях поётся.

В Ленинград Даниловы не вернулись, остались в Томске. Дети выросли, поступили в вузы. Кира выбрала Томский электромеханический институт инженеров железнодорожного транспорта. На по­следнем курсе вышла замуж за парня со своего факультета Геннадия Селиванова. После диплома направление получили на Южно-Уральскую дорогу. 18 лет проработала Кира Павловна в Оренбургской дистанции сигнализации, централизации и блокировки, а потом переехала в Челябинск – в службе СЦБ нужен был инженер. Она занималась диспетчерской сигнализацией, планировкой «окон». Её опыт потребовался будущим специалистам, и она стала преподавать в железнодорожном техникуме и в дорожной школе машинистов. Предметами Селивановой были электропитание, перегонные устройства, диспетчерская централизация. 

В 2004 году, когда Кире Павловне исполнилось 65 лет, она оставила инженерную работу и окончательно занялась преподавательской деятельностью в Челябинском институте путей сообщения. Ей нравилось работать с молодёжью, быть в гуще дел. «Студенчество задору придаёт», – считает ветеран.
В этой миниатюрной женщине совсем не чувст­вуется её возраст – лёгкая, изящная, ухоженная. 

– Всё это спорт. Я ведь и фигурным катанием занималась, и слаломом, и бегом, – объясняет Кира Павловна.

Сейчас её увлечения – внуки, правнуки и интернет.

– Постоянно гуляю по сети, сижу в You Tub. Стараюсь узнать всё. Интерес к происходящему не только не пропал, его появляется всё больше, – признаётся ветеран.
Евгения Мусихина
© АО «Газета «Гудок»
Условия использования материалов | http://www.gudok.ru/use/