20 июня 2021 08:47

20 июня 2021 08:47

Я был нищий, грязный и искал маму

Проникновенный дневник железнодорожника, посвящённый военному детству

«Я не воевал, возраст не тот был, но я старался выжить в ней…» Это прочувствованная строчка взята из дневника воспоминаний о нелёгком военном детстве бывшего художника-оформителя Златоустовской дистанции пути Александра Ожогова.
Александр Георгиевич проработал в Златоустовской дистанции пути 43 года. Мы, его сослуживцы, знали его как исполнительного, трудолюбивого, ответственного, грамотного работника, настоящего профессионала. Он никогда не отказывал в помощи подшефным школе и детскому саду, вёл большую общественную работу, оформлял стенную газету «Путеец», готовил наглядную агитацию при проведении демонстраций, был секретарём выборной комиссии. Александр Георгиевич был великодушным человеком, хорошим семьянином, любящим мужем и отцом, заботливым дедом. Ему досталось нелёгкое военное детство, полное лишений и горя. Он очень любил праздник День Победы, а жизнь его оборвалась 9 мая 2019 года в День Победы! Мы никогда не забудем Александра Георгиевича и в День Победы всегда будем вспоминать его добрым словом.

Александр Георгиевич родился в Ленинграде 31 июля 1932 года. Дом, где он жил со своими родителями и младшей сестрой, попал под снос, и они на выплаченные деньги ещё до войны купили дом в деревне недалеко от Ленинграда.

Отца забрали на фронт в самом начале войны. Вот выдержка из его письма с фронта: «Здравствуй, дорогая Ксения Васильевна. От супруга Вашего, Георгия Архиповича, шлю я Вам, ангелок мой, доброго пожелания и желаю быть здравой для воспитания наших маленьких деток. Ещё дорогим моим птенчикам Александру Георгиевичу и Татьяне Георгиевне шлю добрые отцовские пожелания…». 

Лучше, чем описал Александр Георгиевич о своем военном детстве, не расскажет никто. Поэтому дальше приводятся выписки из его дневника воспоминаний… 

«Потом, когда пришли фашисты, стало совсем плохо. Есть совсем нечего, я стал ходить по немецким помойкам, собирал жжёные хлебные корки, горошины, фасолины – всё, что было съестное. Ходил к немецкой кухне и собирал в котелок использованный фруктовый чай. Ели дохлых кошек и собак. Когда наступила зима, стало совсем плохо. Стало и холодно, и страшно голодно. Около нашей деревни было поле, засеянное капустой. Капусту убрали, но там под снегом остались кочерыжки, иногда попадались и листья. Я брал мешок и полз к этому полю, потому что с Ленинграда к нам летели снаряды и рвались, где попадя, стреляли по немцам, а мы жили среди них, и нам доставалось. Но нам так хотелось есть, что голод побеждал и я шёл на риск, ползал по снегу, искал кочерыжки, ножом ковырял снег, надо было их найти, откопать и выдрать из мёрзлой земли и положить в мешок. Зима, холод, голод, и надо учесть, что я был девятилетним мальчишкой. На помойках искал что-нибудь съестное. Приносил дохлых кошек и собак. Зимой они были замерзшие, мы их варили и ели. У нас тоже была собака, мама её повесила, так как убить другим способом она не могла, мы её съели.

Я ходил к немецкой кухне, там нас таких собиралось много. Мы стояли аккуратно в очереди и ждали, пока поедят немцы, потом, что оставалось, нам раздавали. Только один раз я получил порцию макарон грамм триста и кое-как донёс их до дома, где мама разделила на три кучки. Мы съели их и даже не почувствовали.

Однажды мама принесла кусок конины. Она тоже рисковала, потому что немцы не разрешали брать падаль. Мясо было порченое, кони убиты в теплое время прошлого года. Немцы следили, чтобы не распространялась зараза, они в людей стреляли без предупреждения.

Зиму кое-как пережили, пришла весна. Однажды нас стали выгонять из домов и на телегах повезли в Красное Село, где нас разместили в бараках. Там нас стали подкармливать, мы этому очень обрадовались после того, что мы ели. Утром давали чай и по двести граммов хлеба на человека, в обед давали баланду из крапивы, но мы так голодали, что нам было всё мало.

Через несколько дней нас погрузили в вагоны и повезли в неизвестном направлении. Доехали до какой-то станции, наши вагоны загнали в тупик, и нас выгнали из вагонов. Вскоре приехали подводы и нас повезли по деревням. Наша семья попала в деревню в 5 км от станции Идрица. Нам стало легче. Местные жители жили неплохо, они держали скот, и у них были огороды. Я стал пасти скот, за это мне платили продуктами. Но ведь была война и мы жили среди немцев, война была совсем близко. Оккупированные города бомбили наши солдаты, и нам тоже доставалось. Я пас коров и овец. Часто летали днём наши самолеты бомбить нем-цев. Немцы по ним стреляли из зениток, снаряды рвались в небе, а осколки летели на землю, и я не знал, куда деваться. Сначала я прятался под деревья, но я чувствовал, что меня это не спасёт. Я стал копать в земле яму, накладу веток сверху, насыплю побольше земли, и получалась хорошая нора. Это меня спасало. Таких нор я сделал много, и как только начиналась бомбёжка, я залезал в нору и спасался таким образом.

Бомбёжки были очень часто и днём, и ночью. Однажды после ночной бомбёжки я пошёл на станцию Идрица. Бомбёжка была очень страшной, мы наблюдали ночью, как там всё горело и взрывалось. Когда я добрался до станции, я увидел ужасные картины. На путях стояли обгоревшие вагоны с трупами лошадей, обгоревшие цистерны. 

Зимой я часто ходил на станцию побираться, так как в зимнее время я коров не пас. Также я ходил по разным деревням побираться. Иногда заходишь в деревню, а там никого нет, окна и двери заколочены, жутко становится, скорей пробегаешь её и идёшь дальше, но я ни разу не заблудился и всегда возвращался домой. По пути на дорогах я видел мины, маскировка их иногда была размыта дождями, и эти «лепёшки» лежали на виду. Я их обходил и шёл дальше.

Мы были беженцами и жили у одной бабки в крайней избе в маленькой комнатке. С нами жила ещё одна девушка, тоже беженка. К нам в комнату иногда приходили партизаны. Посидят, погреются и тихонько уходят.

Я, конечно, всё вспомнить по дням не могу, но если вспоминать пережитые годы войны, то представляется только голод, холод и бесправие. Каждый немецкий солдат мог без какой-либо причины тебя пристрелить, а мы везде ходили, что мне только сейчас стало понятно, как мы, дети, рисковали.

Но был один случай в той моей жизни, который я вспоминаю с благодарностью: каким-то образом я оказался на немецком аэродроме в Идрице. Ко мне подошёл немец и повёл меня в барак, где они жили, посадил меня за длинный самодельный стол, накормил меня и надавал мне хлеба, пряников, конфет и даже шоколад и отпустил.

До ст. Идрица я ходил всегда пешком, часто рисковал, так как кругом валялось всякое вооружение, а мы, мальчишки, народ любопытный. Я видел, как взрывом гранаты, которую пытались разобрать два мальчика-пастушка, разметало их в разные стороны.

Однажды в нашу деревню пришли власовцы. Так от них мы больше страдали, наша мама пряталась от них.

Налёты самолетов стали всё чаще и чаще. Немцы, видимо, стали отступать и начали рушить железнодорожный путь. Сначала проехал паровоз со специальным крюком, который ломал шпалы пополам, затем шёл отряд подрывников, и от рельсов оставались одни куски. Взрывали мосты и даже насыпи. Потом стало тихо, нет ни немцев, ни наших. Однажды низко пролетел «кукурузник». Мы все махали ему, а он нам махал красной тряпкой.

Наступила у нас в деревне советская власть, но жить не стало легче. Я по-прежнему побирался, но подавали мало, все жили плохо. Выручил меня один случай: в нашу деревню пришла нищенка, которая собиралась в Латвию, и мама отправила меня с ней. Эта девушка сказала, что в Латвии живут богато и там подают хорошо, на что мама и соблазнилась.

Мы с ней дошли до ст. Идрица, залезли на платформу с танком, забрались под танк и уснули, а когда утром проснулись, состав стоял на каком-то разъезде, кругом были поля. Девушка сказала, что это, наверное, уже Латвия, и мы пошли по деревням. Там действительно жили люди богато, и мы столько всего собрали, что нести было тяжело. Наступила ночь, надо было ночевать проситься. Нам разрешил ночевать один хозяин, который сказал, что ему нужен пастушок. Я согласился, тем более что мы с девушкой  представились как сироты. Через некоторое время она собралась обратно. Я сказал ей, чтобы она сказала моей маме о месте моего нахождения. Но она в нашу деревню не возвратилась и мама меня потеряла, ведь война ещё не кончилась.

У хозяина я прожил лето и зиму. У него было большое хозяйство, а из работников только я и ещё одна женщина с ребёнком. Мы работали просто за еду, кормили нас хорошо. Сам хозяин с женой работали, как заведённые, с утра и порой до ночи. Я считаю, что он был хорошим хозяином.

Пришла весна, пришло время пасти скотину. Однажды, когда стало тепло, я оставил скот в поле и убежал на станцию, где сел в поезд и уехал опять в деревню. Но мамы там уже не было. Прожив некоторое время в деревне, я решил ехать опять в Латвию: там хоть не голодно. К хозяину бывшему я не вернулся, так как было стыдно. Взяла меня пастухом одна женщина, у которой я проработал лето и зиму.

День Победы я не помню, так как радио не было, тем более для меня. Хозяйка мне сказала: «Ищи маму, здесь тебе лучше не оставаться», и я вернулся в деревню, где меня ждала весточка от мамы: она жила в Москве и работала в ПМС-12.

Была зима, моё состояние было страшное. Я был нищий, грязный, в бане вообще не помню когда мылся, запасного белья не было, одет в лохмотья, у меня была чесотка, и в таком состоянии я попытался найти маму. На ст. Идрица я сел в поезд к солдатам, они меня затолкали на верхнюю полку, кормили меня всю дорогу, и так я доехал до Москвы, в которой был первый раз.

Я был неграмотный, грязный, оборванный, на ногах ботинки с оторванными подошвами, я их перевязал проволокой. Меня научили, чтобы я подходил к милиционерам и всё у них спрашивал. Но они тоже не знали, как найти мне место жительства моей мамы, хотя у меня и был её адрес. Так я проездил по городу весь день, а найти не мог. Наступила ночь. Стою на трамвайной остановке и плачу, голодный и холодный. На адресе было написано ПМС-12, а люди не знали, что это значит. И тут подходит ко мне одна женщина и спрашивает, о чём я плачу. Я сквозь слёзы назвал кое-как адрес, а она на это отвечает, что даже знает мою маму, и привела меня к ней. Мама и очень обрадовалась, и ужаснулась моему виду.

Прошло некоторое время, меня подкормили, подлечили, и я пошёл в школу в первый класс. Это было в декабре 1946 года, мне было 14 лет, но я был совсем взрослый. В классе я был самый большой.

Жили мы в вагоне, всё время ездили по другим станциям, учиться мне пришлось в разных школах.

Успел окончить только 4 класса. Перед службой в армии я три года проработал в ПМС-36. Служил я в морской авиации 4 года.

Детство «съела» война. Она много что «съела». Я потерял отца, потерял образование. Что теперь сделаешь…

Но всё равно я прожил хорошую жизнь. Я не научился ни пить, ни курить. Жить и так интересно, зачем её заполнять всякой дрянью? Мне никогда не было скучно, я любил жить. Я любил радио, при моем детстве и позже это было чудо. Какие были прекрасные передачи, всегда и везде старался слушать радио. Я полюбил оперу, классическую музыку, романсы, симфонии. По радио очень часто передавали хорошие постановки. И это было моим основным образованием.
Спасибо радио!»
Валентина Егорова, хранительница музея Златоустовской дистанции пути
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
          1 2
3 4 5 6 7 8 9
10 11 12 13 14 15 16
17 18 19 20 21 22 23
24 25 26 27 28 29 30
31