11 декабря 2019 06:43

11 декабря 2019 06:43

Великие сосны

Виктор Перегудов родился в городе Лиски Воронежской области, член Союза писателей России. Окончил филологический факультет Воронежского государственного университета. Автор книг «Сверстница времени», «Великие сосны», «Ночь светла», «Семь тетрадей» и множества публикаций в местной и центральной печати.
У моего одноклассника Феди был необыкновенный слух: посреди беготни и шума он вдруг останавливался как вкопанный, чуть вытягивал шею, поднимал руку, прося тишины, и мы слышали тогда в тёмно-зелёной свежей кроне тополя густое гудение самого первого майского жука. Бывало, Федя говорил: «Комар летит!» – и мы смеялись, не слыша никакого комара, но он обязательно прилетал да ещё впивался в шею, доказывая Федину правоту. Ещё Федя говорил, что слышит, как рыба в воде плывёт, но в это поверить никак нельзя было.

Теперь я думаю, что он, верно, слышал тихое шелестение струй в плавниках плотвичек и шуршание донного песка меж рачьими клешнями. Задним числом я склонен верить Феде, а в детстве мы ему веры давали мало, несмотря на то что он всегда оказывался прав. Взять ту же рыбу, говорил Федя: «Не плывёт», – значит, нечего было и удочку закидывать. Наверное, за этот необыкновенный слух мы и не любили его. То ли завидовали, то ли злились, что сам Федя не видел в своей способности слышать так чутко ничего особенного. Может, он жалел нас за тугоухость, может, просто не понимал, как можно не слышать слышимое.

Федя был приезжий, в посёлке он вместе с матерью появился перед самым сентябрём. Они перебрались сюда из какого-то медвежьего угла, мать устроилась работать на завод, а Федька попал в наш пятый класс и получил прозвище «Первобытный».
Было это так. Мы писали сочинение по картине Шишкина «Сосны». На следующий день Татьяна Семёновна, учительница русского языка и литературы, принесла в класс стопку наших тетрадей.

– Я проверила ваши сочинения, ребята. В основном тему русской природы вы раскрыли. Есть хорошие сочинения, мы к ним ещё вернёмся. Я хотела бы зачитать сочинение, которое написал Федя. Подумайте, ребята, над ним. И стала читать: «В посёлок мы приехали не очень давно. Я хочу вернуться домой, у нас там так же хорошо, как на картине Шишкина «Сосны». У нас под соснами летают пчёлы размером с воробьёв. Они летают группами и по одной и пьют нектар из цветов, которые, как тарелки, большие. Цветы качаются над травой, а рядом золотое поле – это хлеб поспел, скоро уборка. Сосны достают до неба, любая сосна выше заводской трубы».

Тут все мы посмотрели в окна класса на эту трубу, которая возвышалась чуть не до облаков, соча чёрный редкий дым, и засмеялись.
Татьяна Семёновна недоуменно посмотрела на нас, сказала:

– Тише, ребята! – и продолжала: «Сосны такие большие, что на телеге вокруг сосны надо ехать целый день, и то не успеешь объехать до заката. Можно и заблудиться в этих цветах и деревьях, которые шумят и шумят, как живые. Да, они живые! Небо очень чистое, синее зимой и летом. Так у нас дома. Моя душа поёт и смеётся».

Когда Татьяна Семёновна закончила читать, класс уже рыдал от смеха, а Санька – классный заводила – беспрерывно жужжал и вращал ладони вокруг ушей, показывая, как летают гигантские пчёлы.

Федька сидел, насупившись, покраснев от обиды. Татьяна Семёновна растерялась, потом закричала:

– Прекратите смеяться!

Она на нас редко кричала, поэтому все сразу смолкли и по- смотрели на Федьку. Он встал и вышел из класса.

На следующий день его прижали-таки к стенке, требуя объяснить, где это он видел такие сосны, которые выше заводской трубы.

– У нас труба самая высокая в области, – говорил Санька, – а ты, дурак, пишешь, что сосны выше её.

– Пни вы горелые, – отвечал Федька, – это всё раньше было, в первобытные времена. Всё точно так было!

И Федьку прозвали Первобытным.

Детство давно прошло, но странное дело – приезжая к матери домой, я нет-нет да и вспоминал эту историю. Мать рассказала мне, что Федька, отслужив в армии, пошёл работать на завод, построил дом, отказавшись от казённой квартиры, и остался таким же чудаком. Выйдет вечером под тополя и слушает часами, как майские жуки гудят, а увидит у кого-нибудь из детей сачок – тут же отнимет и сломает. Корову завёл, а мода на это дело в наших краях давно прошла. Все работают на заводе или на железной дороге, не до хозяйства, да и лень возиться со скотиной. Федька женился, но скоро развёлся – и всё, говорят, из-за этой коровы. Жена её не хотела, говорила, что не желает в навозе красоту терять. Давно Федька живёт как бобыль, и по-прежнему зовут его Первобытным.

Прошлым летом я выбрал две недели и опять приехал к матери. Летом тут так хорошо, как в детстве, и одно только мне мешало быть счастливым: больно хотелось поиграть в прятки, но об этом и заикаться нельзя было – взрослый дядя, и вдруг в прятки играть! Сумасшедший, скажут. А почему? Не знаю. В волейбол можно, а в прятки – ни-ни.

Зато в другом удовольствии, прежде малодоступном мне, я теперь не знал отказа. Через каждые два дня я брал весло, удочку, спички и шёл на рыбалку с ночёвкой. Поспав днём, я сидел почти всю ночь у костра, глядел на реку, на заводские огни, дробящиеся в её чёрном зеркале, на звёзды, осыпавшие небо, и думал, думал неизвестно о чём, пока утренняя дремота не наваливалась незаметно и сладко – тогда я засыпал на какой-нибудь час, а с зарёй уже стоял по пояс в парной реке и смотрел на поплавок, сносимый тихим течением. Поймать редко чего удавалось – разве пяток окушков, поэтому мать меня не понимала, считая, что главная моя цель – добыча. Однажды она купила на базаре пару крупных судаков, наварила ухи, думая, должно быть, что во мне играет честолюбие горожанина, непременно желающего ушицы, но и это не удержало меня от очередного похода.

Следующим вечером я опять сидел у реки в каком-то полузабытьи и чувствовал, что доносящийся с другого берега шум завода хотя и мешает слушать ночь, но я с ним потихоньку смиряюсь, перестаю замечать, как перестаёшь замечать со временем ход часов в комнате. На рассвете вдруг раздался стук уключин, тихий плеск весла, потом лодка с шорохом торкнулась носом в песок, и кто-то ступил в воду. Брякнула цепь, и от кромки воды, осыпая ногами сухой глинистый склон, поднялся ко мне под деревья невысокий мужичок в телогрейке и резиновых мокрых сапогах.

– Здорово вам, – сказал он вежливо.

Я поздоровался и оживился: это был Федя. Должно быть, он тоже узнал меня – пригляделся мимолётно и подал руку, снова здороваясь:

– Давно мы не виделись.

– Давно, – согласился я и вдруг поймал себя на мысли, что вроде не о чем разговаривать с ним, по крайней мере, в эти первые минуты неожиданной встречи.

– Тихо как, – сказал я.

– Завод грохочет, – откликнулся Федя.

Тогда я опять вспомнил детство, Федин необыкновенный слух, наши игры, когда вдоль улицы в розовом свете летнего вечера долго после беготни стояла не разносимая безветрием сухая пыль, встречи у реки под большими тихими звёздами, вспомнил наш класс, теперь уже разошедшийся по жизни в разные концы и пределы. И что-то вроде вины проснулось во мне, и я спросил:

– Федя, а помнишь, в пятом классе сочинение по Шишкину писали?

– Как не помнить, помню. Ещё бы. Хоть бы кто сообразил, что я чистую правду писал. Все смеяться скорей.

– Ну как же правду? Сосны выше трубы!

– И ты не понял ничего! Да со мной это в детстве было, ещё до школы. Я сам был с подсолнечную шляпку, а всё помню: поехали с дедом в поле, сосны не хуже, чем на картине, – под небеса, пчёлы как вертолёты. Дед уснул на телеге, храпит – лошадь пугается. А я что – смотрю, как паутины серебряные летят. Лошадь идёт, куда хочет, дед спит, а я забыл всё на свете – гляжу только на сосны, как они над телегой наклоняются, наклоняются, когда к ним ближе подъезжаешь – и вот сейчас упадут! Но не падают!

И, опять слушая Федю, подумал я, как давно всё это было – и сочинение, и Санька, и одноклассницы, давно повыходившие замуж.
Я позавидовал Феде. Ведь никогда мне не слышать мира так, как он слышит. Никогда. И я пожалел его: он один такой, и никто его не поймёт, и никто ему не простит редкого дара. Он и косит-то украдкой, на заре, хотя теперь коси, где хочешь, – всё травой заросло.
Пока я смотрел за медленным движением поплавка, плывущего в редком радужном тумане, Федя всё укладывал и укладывал в небольшую лодку пахучую скошенную траву, отказавшись от помощи. Лодка огрузла, и головки цветов и стебли трав окунулись с бортов в воду.

Мы попрощались, и он уплыл, растаяв в тумане, только вёсла долго ещё были слышны мне.

Я лёг на песок, закрыл глаза и представил, как тихая и добрая скотина ждёт возвращения доброго Феди. Он бросит ей охапки травы, возьмёт ведро и начнёт доить, торопливо облегчая коровье вымя, – не хочет, чтобы кто-нибудь увидел, как он доит корову. Он ведь и траву-то не зря косит по утрам – чтобы не смеялись злые люди.
Виктор Перегудов

Элемент не найден!