28 октября 2020 14:44

28 октября 2020 14:44

«Были все как один...»

Простая история про фронтовые эшелоны, картофельные пиры и незажившие раны Великой Отечественной.
Зайтуна Хасановна Сайфулина живет на Синюшиной горе. Когда мимо станции Кая проходят поезда, сюда доносится стук колес, размеренный и веселый. Особенно слышен он тихими влажными вечерами в весеннюю распутицу или осеннюю слякоть. Такими вечерами вспоминается давнее. Чаще всего – юность. Ведь какими бы суровыми, тяжкими, тревожными ни были ее дни, все равно она остается самым прекрасным в жизни.
Простая история про фронтовые эшелоны, картофельные пиры и незажившие раны Великой Отечественной.

Зайтуна Хасановна Сайфулина живет на Синюшиной горе. Когда мимо станции Кая проходят поезда, сюда доносится стук колес, размеренный и веселый. Особенно слышен он тихими влажными вечерами в весеннюю распутицу или осеннюю слякоть. Такими вечерами вспоминается давнее. Чаще всего – юность. Ведь какими бы суровыми, тяжкими, тревожными ни были ее дни, все равно она остается самым прекрасным в жизни.

А юность Нины Сайфулиной (так зовут ее в обрусевшем варианте) прошла под несмолкаемый стук вагонных колес. Когда в сорок втором отец ушел на фронт, а дома с матерью, кроме Нины, остались еще четверо ребятишек, старшая помощница пошла работать на железную дорогу. Она до сих пор благодарна большой и дружной семье железнодорожников, что помогла выжить и выстоять ее близким в горькую годину. О тяготах труда в оборонке, о лишениях военного времени говорит она скупо и просто. И нет в ее рассказе ни пафоса, ни особого трагизма. Все, о чем она вспоминает, - просто ее жизнь, такая, какой она выпала на долю целого поколения. Ее, как и любую другую жизнь, нельзя было выбрать по заказу. А надо было достойно принять и прожить с честью.

Едва получив паспорт, шестнадцатилетняя Нина бросила школу и устроилась на станцию Иркутск-1 техническим конторщиком. Была рада-радешенька: в семье появится вторая, к маминой в придачу, рабочая карточка. Работа только называлась конторской. Занимались приемкой, отправкой, расформированием и сортировкой поездов, беспрерывно шедших на запад и в обратном направлении. Товарные составы, солдатские эшелоны, санитарные поезда прибывали на станцию день и ночь. И надо было каждый из них разметить, зарегистрировать, обеспечить беспрепятственное движение. Все время нужен был порожняк, гонялись за каждым вагоном. Порой за двенадцатичасовую смену приходилось отбегать по перрону добрые километры с мелом в настуженных руках. Пошитая мамой скудная телогреечка плохо держала тепло. Но это еще полбеды. Настоящим наказанием были союзнические американские ботинки на деревянной подошве. Они издавали колоднический стук и, что самое ужасное, немилосердно скользили. Конечно, это плохо кончилось. Однажды Нина упала и сильно ушиблась. Начальник станции Геннадий Игнатович Грушевский, добрая душа, переобул девочку в свои великанские валенки, а после смены отправил с запиской на склад, чтобы выдали по размеру. Но Зайтуна, уставшая до обморочной слабости, пошла домой. Попросила маму сходить за теплой обувкой и упала спать. Мама валеночки получила и несла домой, как вдруг двое мальчишек всполошили ее на улице: «Тетенька, тетенька, у вас карточки упали!». Пока женщина озиралась вокруг, лиходеи выхватили ношу и убежали. Вот было горя и слез! Ну, конечно же, на дороге не оставили юную конторщицу босой, выписали другие валенки.

Когда выпадал сырой снег, смерзались стрелки. А это, понятное дело, аварийный фактор. Все, кто был в это время в наличии, выходили чистить при помощи нехитрой техники – скребка да березового голика. Часто после основной работы всю смену командировали на строительство новой ветки. Бородатые стрелочники, старшие женщины, уже получившие похоронки с фронта, и такие же, как Нина, пацанки скопом усаживались на дрезины прямо поверх щебенки и, доехав до Каи, вкалывали на разгрузке. Эти «сверхурочные» Нина даже любила. Любила задорный азарт спорого коллективного труда, шуточки работяг, нехитрые общие трапезы. Составитель Кобылкин жил в деревне Грудинино и всегда брал в такие поездки свою чудную рассыпчатую картошку на всех, можно было поесть досыта. На станцию носили обеды - похлебку с редкими зернами перловки да маленькой ложечкой масла, мороженую капусту. Осенью, правда, радовали картошечкой. О лучшем никто и не мечтал.
Дома тоже жили впроголодь. Сажали картошку, но она быстро съедалась. Потом ходили искать недобранную на полях, подметали разгруженные из-под зерна эшелоны. «Всем жили, чем могли», - говорит Зайтуна Хасановна. Братишка Вадик держал голубятню. Остается загадкой, как ему это удавалось в те годы нужды и скорби. Но мальчишка есть мальчишка. Он приобретал птиц у любителей где-то в Рабочем, на что-то выменивал. Это была его страсть, его территория детства. Мама однажды сварила из них суп. Разразилась трагедия. Жили в Глазково, а уже где-то на территории нынешней улицы Жуковского начинался самый настоящий лес. Как-то оттуда к людским дворам забрела дикая коза. Это же пуд свежего мяса! Обрадованный сосед выскочил с ружьем, но Вадик со слезами повис на стволе и не дал выстрелить.

Десятилетнего Вадика Нина тоже устроила на работу, в мастерскую к путейцам, к дяде Илюше Морозу. Братишка там строгал черенки к лопатам и метлам, помогал в любом подручном труде. В домашнем гнезде, помимо своих птенцов, сберегались двое подброшенных. Непутевая родственница отца бросила двоих сынишек от разных мужей, лет, может, пяти да шести – Сашку и Толика. Сашка иногда съедал «лишний» хлебный кусочек, который мать Зайтуны хоронила для самого младшенького, родившегося в сорок первом. Потом она кричала на приемыша: «В детдом отдам!». Тот плакал и каялся: «Мама Камила! Не отдавай меня, я больше не буду!». После войны за Сашкой и Толиком приехали отцы. Оба с фронта. Забрали каждый своего, очень маму Камилу благодарили. А свой отец с войны не пришел. Погиб за родину. В сорок третьем получили похоронку. Вместе с Ниной плакала вся станция. Здесь все было общим – и непосильный труд, и тощий кусок, и черное горе.

Все станционные выходили провожать и встречать военные эшелоны. В поездах с ранеными нередко узнавали своих, железнодорожников. Солдатики соскакивали целоваться, совали хлеб, сало, лакомый кусковой сахар. В конце войны на восток пошли теплушки с зарешеченными окнами, в них везли власовцев. Неподалеку от станции была перевалочная база, где им давали помыться и выделяли провизию. Машинисту Закуткину, который отводил туда один из таких эшелонов, зэки дали перловой каши, целое ведерко. И он, бедолага, съел ее в один присест почти всю. Это после голодухи-то. Умер от заворота кишок, оставив сиротами шестерых ребятишек.
- А меня знаете что больше всего огорчало? – признается Зайтуна Хасановна. – Не голод, не усталость, а что носить было нечего. Вот ведь что значит – молодость. Была у меня напарница и подружка – Надя Овсова. У нее три брата на фронте погибли. Так вот она нам, станционным девчонкам, брюки на юбки так ловко перешивала! А потом от американцев подарки получили. Для меня отобрали платьице, орехового цвета в черную клеточку. Как я была ему рада, вы не представляете! Немыслимый праздник, настоящее счастье! А уже после Победы выдали нам всем удостоверения ветеранов и форму. Синие такие толстовочки и юбки, а главная роскошь – шинель! Иду я по улице во всей этой красоте, а за мной все бегут: «Ой, Нинка! Какая ты бравая! Дай шинельку померить!». А если бы вы видели, как Иркутск победу встречал! Все высыпали на улицу, кто чем мог - угощали друг друга, обнимались, плакали, пели. Такого восторга, такой радости я уже не видела после никогда.

В 1948-м Зайтуна вышла замуж за фронтовика Малика Рамазановича Сайфулина. Он был тяжело изранен. Рука висела плетью, изувечено бедро, полная голова осколков. Просто чудо, что он выжил. Об этом много лет спустя скажут врачи ВТЭК, выдавая ему удостоверение инвалида. А то, что герой войны, защитник Отечества, кавалер орденов и медалей всю свою жизнь проработал на общих основаниях на оборонном радиозаводе, проработал верой и правдой, без всяких скидок на свои немощи, и только в 1997 году, за четыре года до смерти, получил инвалидность, - это уже другое «чудо». Это неистребимый фантом бюрократизма и равнодушия к человеку.
- У него справки о ранении не оказалось, - говорит вдова. – Многие тогда об этом не заботились, когда спешили с фронта домой. Вот брат моего товарища Юра Ефремов рассказывал, как они погрузились в вагоны без листов на крыше, лишь бы скорее к своим добраться. Он тоже свою справку госпитальную не привез. А у него легкие были прострелены, всю жизнь болел. Так и умер, не добившись инвалидности. Много их было, таких. Мы с мужем в восемьдесят каком-то году, когда приходили на ВТЭК хлопотать, встретили в очереди мужчину. Лет уже под восемьдесят, из глухомани какой-то. Я подошла к нему, поинтересовалась. Говорит, никак не может добиться заключения. А у него и справка о ранении на руках, и книжка солдатская, вся в крови. Я разволновалась. Зашла в кабинет комиссии и потребовала: «Не уйду отсюда, пока вы все не оформите этому человеку!». Оформили. Спрашиваю его, где ночевать будет. На вокзале, отвечает. Привезла его к нам. Он у нас помылся, поужинал, назавтра домой проводили.

А о муже я писала в Москву, чтобы сделали запрос в Центральный государственный архив. Все написала: как он в больнице Мечникова лечился, как его оперировал хирург Шапиро. Нашлись в Подольском архиве наши документы, и Миша получил все-таки инвалида войны. Он тогда у меня уже семь лет лежал, с 1990 года. В 2001-м умер. А у меня вот приключился инсульт. Правда, оклемалась. Надо еще пожить, дочку поддержать. Она тоже болеет. Тяжело ей. Окончила экономику и финансы, хороший специалист. А их организацию разорили и продали. Теперь вот торгует в душегубке. Так я эти павильоны на рынках называю. Там ведь задохнуться можно за весь день. Хозяева на всем экономят – на зарплате, на вентиляции. Внук тоже по образованию экономист, а с работой туго. Горбатится парень на стройках. Сделали кому-то коттедж, а им и денег не заплатили. Вот такая теперь жизнь. Что-то случилось с людьми. Если бы мы в войну вот так друг к другу относились, пропала бы страна. А мы все были как один.

Живет Зайтуна Хасановна на первом этаже. У подъезда, прямо под окнами, – ежедневная наркоманская тусовка. Парни потрепанного вида, с горящими, воспаленными глазами, поганочной бледности девчонки – не ошибешься. Томятся в ожидании, иногда стучат в окно, чтоб открыли подъездную дверь.
– Ну вот чего они тут изо дня в день? – вздыхает хозяйка, угощая меня ароматным чаем. – Видно, торгует кто-то у нас. Больно за них, страшно.
И, подойдя к окну, на котором красуется резной листвой куст «рождественской звезды», старая женщина пристально смотрит на сбившихся в стайку подранков. Им примерно по столько же лет, сколько было веселой работящей девочке Нине, когда началась война. И когда пронеслась по гулким рельсам ее стремительная железнодорожная юность.
Марина Рыбак
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31