15 июня 2021 00:57

15 июня 2021 00:57

фото: Личный архив Николая Савельева

«Легче там, где поле и цветы»

Намного богаче остальных тот, кому при жизни посчастливилось знать великого русского писателя Виктора Астафьева, 97 лет со дня рождения которого исполняется завтра

И вот ещё одна, уже двадцатая весна без Астафьева.
Старший ровесник

На фото, которое он мне подарил, ему 65 лет. Помнится, мы были в числе немногих на том юбилее: художник Зеленов, поэт Роман Солнцев, медсестра Оля, Надя Козлова из Дивногорска, Валентина Ярошевская. Вот, кажется, и все…

Сегодня мне самому 65, я живу в селе Мельница, рядом с берёзовой рощей и железной дорогой. Сразу за дорогой бежит река. Ночью отчётливей перестук колёс, отрывистые гудки тепловоза, куда-то и зачем-то едут и едут люди. Картошку сажаем. Вспомнилось: от тестя привёз деревенской рассыпчатой картошки писателю, а он тут же подарил книгу, надписав: «За картошку одариваю «Царь-рыбой». И рядом с автографом характерный рисунок осетра.

В берёзовой роще, в поле, что примыкают к моему дому, цветы: васильки, незабудки, колокольчики, кукушкины слёзки и ландыши.

Ромашки в технике писательского мастерства

Он до самозабвения любил лесные и полевые цветы Сибири. Знал их неимоверное количество. Помнится, мы гуляли по Овсянке, потом, преодолев автомобильное шоссе, углубились в лес. Виктор Петрович искал и не находил цветы из своего детства, сокрушённо качал головой и разводил руками: «Куда они делись, ведь были». Он сыпал названиями цветов, а я лишь лупал глазами, не зная их и половины. Как-то задал «модный» вопрос о технике писательского процесса, он досадливо отмахнулся. Однако любил ставить на стол несколько полевых или лесных цветков, когда работал. И частенько, когда подписывал книги и был в хорошем настроении, рисовал рядом с автографом незамысловатые ромашки или огоньки.

Первый памятный приезд в Овсянку. Тогда ещё не было вилл и дворцов по обеим сторонам Енисея. Овсянка ничем не выделялась из тысяч деревень страны. Середина лета. Он проводит меня с женой Надей по огороду, смотрим его гордость: кедр, рябинку, цветы. Писатель балагурит: «Наши овсянкинские гробовозы сердятся, что чудачество тут развожу вместо полезной овощи». Вдруг Надя, моя жена, наклоняется над цветами и спрашивает: «Виктор Петрович, откуда у вас страродубы? Тот в изумлении вскидывает голову: «Да ты откуда знаешь такой цветок?» – «А в нашей деревне на Хайбалыке их было много». Он, кажется, сразу её зауважал. Своя, деревенская, к тому же землячка – из Минусинского района.

О чём он промолчал в детдоме

Тогда (в конце 80-х прошлого столетия – с ума сойти от таких дат!) мы часто виделись. И бывали у них в квартире – панельке Академгородка и в Овсянке. Вместе с Марьей Семёновной заезжал Виктор Петрович и к нам на Качу, в 20-й микрорайон города.

Спустя какое-то время позвонил и позвал меня в детдом. Находился он на правой стороне города, вблизи железнодорожного училища, бывшей фабрично-заводской школы, которую окончил когда-то Астафьев. Директором там был мужчина в годах с толстыми линзами в очках. Ребятишки слушали, устремив и навострив глазёнки, уши. Видимо, уже знали, что приехал писатель, который сам сполна хватанул детдомовской и военной мурцовки. Запомнились его слова: «Ребята, ваши сегодняшние беды ещё и не беды, а так, бедки. Худо-бедно вас тут кормят, поют, одевают, а вот шагнёте за порог детдома – там всё и начнётся. Нужно хорошо учиться, много работать, тогда выстоите». Помню, как одна худенькая девчонка задавала много толковых вопросов, а когда выходили из зала, он наклонился к ней и, чтобы не слышали воспитатели, стал спрашивать доверительно: «Тебя здесь не бьют? Что за еда?» Посветлел лицом, когда услышал, что всё хорошо. С собой увёз на память простенькие поделки, которые сделали и подарили ему детдомовцы. Лишь много позже дошла до меня информация, что тогда он перечислил в детдом весь гонорар от недавно вышедшей книги. Но на встрече в детдоме об этом не было сказано ни слова. Ровно через год осенью мы ещё раз отправились к Василию. Теперь с нами был и друг Виктора Петровича художник Владимир Зеленов. Там, в таёжном зимовье, говорили о многом. Запомнилось, что Распутина всегда ставил наособицу. Вот его слова: «Пушкину было дано пронзить своё время, а мне нет. И Вале тоже». Вспоминал жизнь в Вологде, Белова, Рубцова. В приливе чувств на память читал стихи разных поэтов, но чаще всего вот эти рубцовские строки:

«Всё улеглось! Одно осталось ясно –

Что мир устроен грозно и прекрасно,

Что легче там, где поле и цветы».

Мечта из проходящих поездов

Мне было лет семь-восемь, наверное. Жили в родном Нижнеудинске. Картошку тогда копали поздно, в конце сентября. Хорошо помню, как шёл дождь вперемежку со снегом, зябли руки, саднили сорванные и забитые землёй ногти, бежали сопельки и слёзы. И тут остановился поезд (поле примыкало к железной дороге). Было видно сквозь отдёрнутые занавески на окнах, как за столиком сидят люди. И пьют чай из стаканов с красивыми подстаканниками. Так всё там было культурно, красиво. «Вот вырасту и тоже буду ездить в поездах, и не буду никогда возиться с картошкой», – решил я. Вот вырос, повидал разные страны, большие города. А теперь копаю картошку, ем драники и совсем не завидую тем, кто едет, летит, плывёт за лучшей долей.

Вот и пойми эту «жисть». Одно всё-таки понял, Виктор Петрович, – «что легче там, где поле и цветы».

И то немало.
Николай Савельев