12 июля 2020 22:47

12 июля 2020 22:47

фото: Архив Виктора Сесейкина

Пианино для дочек

Памяти писателя с мировым именем Валентина Распутина, у которого в марте даты рождения и смерти, посвящается этот рассказ

В семье было решено: раз растут девочки, то надо обязательно покупать им пианино. Мы и сами в своё время проходили через такие музыкальные тернии, и по сей день обязательные для новых поколений, чьи родители (впрочем, как и мы и наши родители) убеждены в том, что это и есть показатель некой духовности и культуры.
За эту идею ухватилась и семья Шарова – молодого, но впервые «остепенённого» (то есть с ученой степенью кандидата наук) в мире журналистики регионального корреспондента «Правды» в Иркутске, прибывшего к нам с запада.

Где искать пианино, желательно «Красный Октябрь», сомнений не было – в Ангарске! Этот полузакрытый город, большей частью принадлежавший всемогущему Министерству среднего машиностроения (по-нынешнему – атомной промышленности), жил, по нашим иркутским представлениям, фантастически богато.

Туда за покупками съезжалась вся область и даже соседние. Там было всё: яблоки, мандарины, реже мясо, но чаще сосиски и колбасы, мебель, а если по знакомству, то и полные гарнитуры – югославские, румынские, чешские, ‒ обилие всякого французского, итальянского и прочего барахла, включая дамские сапоги и обувь. Нередко даже в самом задрипанном магазинчике на окраине какого-нибудь микрорайона, ютящемся в недавнем зэковском бараке, можно было купить шикарные вязаные из чистейшей шерсти австрийские или английские дамские костюмы, о чём знали даже и москвичи, специально выбиравшие себе командировки в Иркутск (понимай, и Ангарск). Содержимое ангарских магазинов было сравнимо с магазинами «Берёзка», торговавшими тогда, в эпоху сплошного дефицита, за доллары и особые чеки. Что же тогда таилось в недоступных большинству закрытых районах города? Поговаривали, что даже автомашины, за коими в обычной жизни выстаивали очереди, как за квартирами, десятки лет, были в обычной продаже.

Значит, в Ангарск. Дело за грузчиками. Один есть – это я; Шаров не в счёт – у него повреждена рука. Охотно обещают помочь Валя и Саня – Распутин и Вампилов. Нормально. Три человека на пианино – дотащим. У Шарова четвёртый этаж «сталинки», у меня второй.

Но за труд надо платить. Торгуемся с собственными жёнами: возьмём с них меньше, чем по таксе профессиональных грузчиков, но возьмём – по десятке за этаж. С этим и едем на нанятом грузовичке. С покупкой проблем нет, блестящие новенькие «Октябри» в кузове, но закреплены плохо. В кузове мы втроём сражаемся с инструментами, норовящими то завалиться на пол, то скатиться вообще за задний борт; тяжко, мы валимся вместе с ними, но жалея их, подкладывая себя под их такие зеркальные и нежные тяжеленные поверхности.

В Иркутске, уже на лестничных пролётах, продолжаем наращивать свои синяки, но взыгрывает в нас подогретое первым хмелем богатырское тщеславие – а потащим вдвоём? – и получается: натужно, но самолюбиво попарно волочём по ступенькам инструменты. Саша покрикивает: «Даёшь, ребята, лёгкую музыку!»

И она действительно началась, несколько попозже. Сначала мы, демонстрируя свои синяки, затребовали у жён полную оплату своей грузчицкой работы, а потом отправились обмывать покупки в ресторан-причал, что стоял сразу за старым ангарским мостом.

А ресторанчик был старомодный, как и сам пароход, почти ровесник и копия того, что снимал Михалков в своём фильме, где он сам красуется на сером жеребце. Бархатные красные скатерти с кистями, такие же шторы и портьеры, дорожки, всё тяжёлое; но на корме, где стоял наш столик, было свободней. Пир закатили шикарный, ведь мы были богаты. Бутылка болгарского коньяка «Солнечный берег» или «Поморье» стоила тогда 4 руб. 44 коп.; примерно столько же или поменьше – оплетённая сверху трёхлитровая бутыль сухой-полусухой «Гамзы», а еда – вообще гроши, при том что килограмм баранины на базаре обходился где-то около двух рублей, а у нас были честно заработанные шестьдесят! Хватило на ресторан и ещё на коньяки и вина, чтобы до утра продолжать обмывать пианино у нас дома.

Когда втаскивали пианино в квартиру, то здорово помяли огромные лиственничные половицы, это уж от изнеможения, пианино плохо удерживалось в руках, да ещё в дверном проёме, где вся нагрузка ложилась на одного. И когда заявились домой, решили пол не чинить, а окропить, как и пианино, коньяком, за который затем засели и сами. А вот что надо дальше делать с инструментом по ритуалу «омовения», не знали, но тут выручил Саша.

Он сел за пианино. Мы думали – ну постучит по клавишам, исполнит одним пальчиком какую-нибудь польку-бабочку или собачий вальс, а он разошёлся, дал концерт по полной программе певшихся тогда песен, да ещё на нас покрикивал: «Давай, ребята, любую, если не знаю – ну, чуточку хоть сыграю мелодию, аранжирую…» И он действительно играл всё: шлягеры, романсы, марши, вальсы ‒ казалось, что пианино само обретало музыку и ноты. И так до самого утра, с музыкой, выпивоном, входя в почти скрябинский экстаз воспарения.

Через годик занятий приходящий педагог сказал: «Не тратьте на меня деньги и не мучайте ребёнка, займите её чем-то другим». Пианино продали, купили по блату шикарную чешскую гитару в надежде, что Сане она придётся по вкусу. Но играть ему на ней уже не пришлось, а гитара затерялась среди дочкиных друзей…
Виктор Сесейкин, собкор «Гудка» с 1956 по 1995 год
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
    1 2 3 4 5
6 7 8 9 10 11 12
13 14 15 16 17 18 19
20 21 22 23 24 25 26
27 28 29 30 31