13 мая 2021 18:23

Под «беременными» парусами

На петербургской набережной Лейтенанта Шмидта четырехмачтовый парусный барк «Крузенштерн» казался пришельцем из иной галактики. Изящный стальной корпус. Лес мачт, взметнувшихся ввысь. Дополняла романтический вид белая полоса вдоль рангоута – отличительная черта всех винджамеров (дословно с английского – выжиматели ветра).

Он только что вернулся из кругосветного плавания, посвященного 60-летию Победы в Великой Отечественной войне и 200-летию первой российской кругосветки Ивана Крузенштерна.

Такие барки и баркетины начали строить в Германии в XIX веке, сочетая уютную старину и новейшие технологии того времени. Последний барк сошел с немецкой судоверфи в 1926 году, получив имя «Падуя». Поначалу он использовался как грузовое судно, а позже был переоборудован для подготовки моряков. После войны в 1945 году барк перешел к СССР, получив новое название в честь Ивана Крузенштерна, совершившего в 1803 – 1806 годах кругосветное плавание.

Мне повезло. С командой и курсантами «Крузенштерна» отправляюсь в заключительный морской переход из Петербурга в Калининград – 500 миль по Финскому заливу и Балтийскому морю, четыре дня плавания под парусами.

Можно спорить, наука это, военное дело или спорт. Только зачем? «Крузик», как ласково называют свой плавучий дом вчерашние мальчишки, сочетает в себе массу достоинств. И как ни назови его походы, все будет правильно.

– Для парусника такого класса 80-летний возраст, хоть и почетный, но не предельный, – пояснил капитан судна Олег Седов, когда я поднялся на палубу. – Он в отличном состоянии и еще не один десяток лет прослужит Российскому флоту. Будем готовить будущих моряков, проводить научные исследования и участвовать в престижных международных парусных регатах.

Нынешнее кругосветное плавание «Крузенштерна» длилось 14 месяцев. И за это время суровую морскую школу прошли более 700 курсантов. Они теперь и внукам будут рассказывать о заморских странах и всяких морских разностях. О том, как носились по вантам, как ставили и убирали паруса в штормовую погоду, как ловили акул. Как за борт «травили» в качку – не без этого! Главное, они поняли, что такое морская работа.

В своем кубрике на одной из полок я нашел учебник для начинающих яхтсменов. Это кстати. За пару дней до отплытия я проштудировал книжку и вскоре безошибочно определял название каждой мачты, реи, паруса и всего палубного пространства, где происходят все авралы.

– Что теория?! Ты б сам побегал по вантам. Попробуй, сможешь залезть по этой мачте на высоту 16-этажного дома? Не все курсанты могут подняться даже до марсовой площадки. А это всего 14 метров из 54, – начал подзуживать меня боцман первой грот-мачты Арунас Томашаускас. – Слабо?

На «Крузенштерне» он работает 12 лет. Исходил вдоль и поперек все моря и океаны. В ухе у Арунаса сияет золотое колечко – отличительный знак моряков, прошедших под парусами Мыс Горн. В былые времена в портовом кабаке таким морским волкам с почтением уступали место за столом, угощали вином за счет заведения и нанимали в самые рисковые плавания.

Показаться дешевкой перед мариманом было выше моих сил. Да и себя «проверить на вшивость» желалось.

– А не слабо! – бодренько ответил я и тут же почувствовал, как в коленях заныло. Но отступать было поздно.

Боцман выдал мне страховочный пояс, провел краткий инструктаж. Пошли наверх. Довольно быстро добрались до марсовой площадки, потом до салинга и дальше до бом-брам-реи! Ай да я!

– Ты что, альпинист? – усмехнулся Арунас на самой верхотуре.

Глянув вниз, я обалдел. Чего не сделаешь с перепугу!

– Да нет. В армии служил. Поваром.

Боцман оценил шутку.

С высоты птичьего полета большое, более ста метров в длину судно было видно все сразу. Снующие по палубе люди выглядели совсем крошечными, а морской горизонт выгнулся в дугу. А Земля-то круглая!

На смену страху пришел восторг. Аж Лермонтова вспомнил: «Белеет парус одинокий…» Но парусов на горизонте не наблюдалось. Да и наши были убраны. Накануне капитан сказал, что в порт приписки идем под мотором. А так хотелось увидеть барк во всей красе, как говорят моряки – под беременными парусами.

– Те, кто первый раз поднимается на самый верх мачты, могут загадать желание. Оно обязательно исполнится, – объявил Арунас перед спуском.

«Хочу, чтобы капитан объявил парусный аврал», – тут же загадал я.

Ей-богу – едва мы спустились на палубу, с капитанского мостика донеслось:
«Парусный аврал! Пошел все наверх! Ставить прямые паруса!» Вот и не верь в морские приметы.

Дремавший до того барк ожил. Закипела авральная работа. И взметнулись паруса «Крузенштерна».

– Сегодня вы работали идеально… – подводит итог авралу боцман второго грота и бизань-мачты Александр Лисин, или попросту дядя Саша. Курсанты расплываются в улыбках, слушая похвалу бывалого моряка. Но боцман хмурится и добавляет: – Идеально хреново!

При ближайшем, однако, рассмотрении оказывается, что очень даже не хреново авралили сегодня курсанты. Но это ладно.

Красный солнечный диск быстро падает за горизонт, рисуя на морской глади пурпурную дорожку. Окрашивает тугие паруса «Крузенштерна» в нежно-розовый цвет. Стою на корме не в силах оторваться от этой неземной красоты.

– А вы когда-нибудь видели радугу через весь океан?

Голубоглазый мальчишка лет восемнадцати смотрит вдаль и обращается даже не ко мне, а ко всему этому бескрайнему морю, безумно пылающему небосклону, восходящей полнолицей луне, сверкающей морской пене за кормой и ветру, поющему грустную песню в снастях.

Вот она, романтика парусных скитаний. Мечта мальчишек, связавших судьбу с морскими дорогами. Когда порой нужно идти, как в бой, на парусный аврал. Бороться со шквальным ветром, тянуть канаты, карабкаться на реи, преодолевая страх, чтоб не показаться перед товарищами «салабоном». Доказать всем и вся, что ты мужик. И ждать, ждать, ждать, когда наконец на горизонте покажется берег.

С курсантом Евгением Сычевым мы проболтали до самой темноты, пока на бизань-мачте не загорелись огни. Рассказывал он много и интересно. О том, как в Карибском море поймали акулу на радость судовому ихтиологу Александру Ремесло, которому курсанты дали кличку Ведрометр – он вечно ходил по палубе с ведром и черпал для своих научных целей пробы забортной воды.

О том, как попали в жуткий шторм, едва вышли из Владивостока. Как из 48 курсантов в строю осталась лишь дюжина, остальные лежали на шконках по кубрикам, героически борясь с морской болезнью. Как в первый раз он схлопотал наряд за то, что впопыхах при парусном аврале забыл надеть носки.

Как в Китае, когда сошли на берег, местные ребята предложили им сыграть в футбол. И «крузера» не подкачали – выиграли три матча подряд. Как болел при этом за них боцман дядя Саша, комментируя события на непонятном далеко не только китайцам языке, так, что на пару дней потерял голос.

И не важно, станет ли Женька таким же морским волком, как Арунас или Александр Лисин. Главное – он уже стал настоящим моряком. И своей кругосветкой доказал, что Российский флот – лучший в мире, а он, Евгений Сычев, и его товарищи – граждане великой морской державы.

Александр ФЕДОРОВ
Санкт-Петербург – Калининград – Москва

Создатель науки о тормозах

В Центральном Доме ученых РАН состоялось заседание транспортной секции, посвященное памяти члена-корреспондента РАН профессора Владимира Иноземцева, которому в этом году исполнилось бы 75 лет. Имя этого крупного ученого в области тормозной техники хорошо известно не только в нашей стране, но и за рубежом.

– Свое первое изобретение – оригинальный кран машиниста для управления пневматическими тормозами – он зарегистрировал, когда был еще студентом РИИЖТа, – рассказал во вступительном слове заместитель директора ВНИИЖТа Виктор Богданов. – Поэтому сразу после окончания института с отличием ему было предложено поступить в аспирантуру при ЦНИИ (ныне ВНИИЖТ) и место в отделении автотормозного хозяйства этого института, где он проработал 30 лет.

Владимир Иноземцев модернизировал воздухораспределитель конструкции известного изобретателя тормозов И.К.Матросова, найдя оптимальный вариант повышения управляемости тормозной системой грузовых поездов различной массы и длины. Ученый также предложил новые методы снижения динамических продольных сил в поезде за счет использования радиоуправляемых тормозных приборов и крана машиниста.

Заместитель генерального директора Отраслевого центра внедрения Борис Никифоров в своем выступлении назвал эти разработки ключевыми в области тормозостроения. Свою эффективность они подтвердили при проведении под руководством Владимира Иноземцева в конце 80-х годов поезда рекордной массой свыше 42 тыс. тонн. Именно после этого правительство приняло решение о регулярном вождении тяжеловесных поездов массой 11 – 13 тыс. тонн с рассредоточенными по длине поезда локомотивами.

Член-корреспондент РАН Владимир Иноземцев на протяжении многих лет настойчиво создавал отечественные композиционные тормозные колодки, с применением которых на подвижном составе появилась реальная возможность повысить при минимальной модернизации вагонов скорость движения пассажирских поездов до 160 км/ч, а в дальнейшем и до 200.

Всего талантливый ученый получил более 140 свидетельств на изобретения, многие из которых были внедрены на железнодорожном транспорте.

Ученики и последователи Владимира Иноземцева рассказали о его не менее плодотворной работе на посту ректора МИИТа.

На заседании в Доме ученых было предложено открыть в музее этого университета экспозицию о жизни и деятельности Владимира Григорьевича Иноземцева.

Виталий ТЕТЕРЯТНИК

Прощания Фрау Эммы

Эмма Винд никогда не смотрит в окно. Приехать к ней сюда, в село Гаврилова Поляна, что в Жигулевских горах, просто некому. Зайти – тоже. Заржавевший почтовый ящик на заборе занесло осенними листьями.

В ее речи преобладает прошедшее время. В глазах – тоска и задумчивость. Все, что осталось у Эммы, – потертый ридикюль с пачкой перевязанных бечевкой писем да кот Кузьмич.

А ведь когда-то на нее заглядывался художник Шикльгрубер, ставший нацистским диктатором Адольфом Гитлером. Ей симпатизировали Козловский и Лемешев. Композитор Варламов посвящал ей свои песни.

В бревенчатой избе Эмма поит меня чаем и с немецким акцентом говорит: «Хотите знать, как я оказалась в России? Извольте».


Мюнхен

В старом городе Мюнхене работала она когда-то в типографии. Набирать в ящички литеры нравилось ей. Казалось, она слагает в тексты человеческие судьбы.

Однажды в типографию заглянул человек со взглядом затравленного волка. Он подошел к Эмме и попросил отпечатать афиши к его художественной выставке. Эмма оформила заказ и набрала крупными буквами имя живописца – «Адольф Шикльгрубер».

Позднее, когда неудачливый художник стал более чем удачливым политиком, маленькая мюнхенская типография уже не была ему интересна. Госпожа же Винд запомнила мимолетную встречу навсегда.

Как-то, гуляя по городу, Эмма встретила элегантного господина, напевающего под нос странную песенку. Мотив до того понравился ей, что она не удержалась и спросила, что это за мелодия. Господин ответил, что это русская песня «Вдоль по улице метелица метет». Разговорились. И хотя он был старше ее лет на двадцать, что-то безумно влекло Эмму к нему. Может быть, сочетание благородства, бесшабашности и куража. Это был профессор Московского университета Владимир Николаевич Максимов. Он рассказывал ей о русской литературе на чистом немецком, тут же переводил Блока, Есенина, Маяковского. Мог выпить бутылку рому и положить в тире все выстрелы в «яблочко». Эмма и сама лихо стреляла. Порой их дуэль затягивалась до кромешной ночи. Коротенькое платьице в горошек сводило с ума русского ученого. Озорные глаза и грустная улыбка выворачивали наизнанку его душу. Когда Максимов уезжал, Эмма пришла проводить его на вокзал. Уже и поезд тронулся, и свистнул, изнемогая от тоски, паровоз... Неожиданно для себя Эмма вскочила на подножку и уехала в Россию.


Москва

Москва Эмме сперва не понравилась. Грязно было в Москве. Даже в типографию «Правды», куда ее устроил Максимов, нужно было ходить в калошах. Вскоре Максимов как-то странно скончался, и импульсивная немецкая девушка осталась одна.

Эмма теребит исхудавшими руками единственную фотокарточку композитора Александра Варламова. С ним она встретилась в середине 30-х. Изысканная фрау любила бывать на Патриарших прудах. Варламов – тоже. Как-то они оказались рядом. И, глядя на закат, Варламов сказал: «Завтра будет ведро. Давайте кататься на лодке». «Завтра будет дождь», – ответила Эмма. Откуда ему было знать, что она работала в Бюро погоды на Красной площади?

Александр Варламов жил музыкой, и среди мелодий, которые наигрывал композитор, Эмма вдруг услышала напев, который и привел ее в Россию. «Ты постой, пос-то-о-ой, кра-са-а-вица моя. Дай мне нагляде-е-еться, радость, на тебя!» Тогда-то и узнала Эмма, что автор этой вещицы – дед ее спутника и друга, знаменитый тенор и мелодист XIX века Александр Григорьевич Варламов. Удивительное, судьбоносное совпадение! Эмма перебралась в квартиру влюбленного композитора.

Частенько на огонек их арочных окон захаживал чаевничать Сергей Лемешев. Сейчас Эмма вспоминает, что выпивали по два ведерных самовара за вечер. Лемешев любил филологию. Копался в языке. Он считал, что русский невозможен без мата. Учил Эмму многим выражениям. Она недоумевала и никак не могла взять в толк, что означают выражения «бляха-муха» и «с гулькин нос». И вообще, кто такой этот гулька? Лемешев умилялся.


Гаврилова Поляна

Затем были этап, баланда, колючка. Ерзая на стуле с высокой спинкой, спрашиваю:
– Из-за чего за колючку-то угодили?

– Варламов давно был на заметке ГПУ. Часто восхищался некоторыми джазовыми композициями. Говорил, что у нас в России так никто не сможет. И он имел право так говорить. Ведь к тому времени (началу 40-х) Александр уже был руководителем Государственного джаз-оркестра Союза ССР, директором Всесоюзной студии эстрадного искусства и организатором джазового ансамбля с преобладанием смычковых инструментов «Мелодии-оркестр». Арестовали нас вечером, когда мы собирались пить чай.

Гаранян упоминает в своих интервью, что Варламов сидел за джаз. Так оно и было, но ведь и формальный повод был необходим. А тут как раз ученик Варламова, пианист, член музыкального 99-го запасного полка, отстал от поезда. Задержался у девушки и отстал. Его, грозя трибуналом, отправили в комендатуру. А он тайком уехал в Москву и почти год жил в шкафу в своей же квартире. Варламов тайком носил ему ноты. Выменял на пластинки Вертинского старенький патефон, хлопотал о дальнейшей судьбе испуганного затворника.

Ну и вменили ему в вину пособничество дезертиру. Казалось, рухнуло все.

Но и в тюрьме композитор писал музыку. Как-то он попросил надзирателя доставить ему в камеру лакированные башмаки, манишку и нотную тетрадь. Удивительно, но надзиратель все исполнил в точности. Толпа в красных погонах собралась у лефортовской одиночки. Варламов ходил возле нар, отстукивал башмаками ритм и что-то заносил в тетрадь. Чистая музыка ложилась на сердце, как первый снег на степь. Композитор будто жил в другой реальности. И многие свои вещи он написал в тюрьме.

Им дали по 8 лет. Его отправили в Ивдельлаг. Ее – этапом до Магадана. В Магадане Эмма оказалась в одной камере с женой генерала Власова. Несмотря на то что генерал считался изменником Родины, Эммина соседка продолжала любить мужа и писала ему бесконечные письма, которые тут же рвала.

Отсидев от звонка до звонка, Эмма долгое время скиталась по различным уездам. Валила лес в Мордовии. Куда она еще была годна?! Варламову разрешено было жить только в Казахстане. Он писал, чтобы Эмма ехала в Самару, к его знакомым. Так она и сделала. А некоторое время спустя уехала в Жигулевские горы. Работала в местной психушке, где когда-то тоже была тюрьма, знаменитая своими каторжниками.

...С Варламовым Эмма больше никогда не встретилась. Она написала ему, что вышла замуж, хотя все эти годы была одна-одинешенька.

А что же с композитором? Он вернется в Москву. Будет писать музыку к кино и мультфильмам. Выпустит несколько пластинок. И умрет в 90-м.

В Жигулевских горах, где тропинки уходят в облака, а звезды можно протирать тряпочкой, Эмма топит «голландку». Язычки пламени, как бабочки, мечутся в ее глазах. А я запихиваю в рюкзак перо, блокнот и иду к речному трамваю.

Владимир ЛИПИЛИН,
спец. корр. «Гудка»