24 февраля 2020 18:19

Купе для исповеди

Железная дорога с самых первых дней сделалась предметом вдохновения для писателей, поэтов, композиторов

В предыдущих публикациях под рубрикой «Транспорт и мир» наши авторы – видные учёные с философской точки зрения рассказали о социальной составляющей железных дорог, их других важных функциях, помимо производственной. Сегодня – взгляд на роль железных дорог в искусстве.
Игорь Эбаноидзе, главный редактор издательства «Культурная революция», член Союза писателей Москвы, кандидат филологических наук
С тех самых дней, когда на первых чугунных рельсах запыхтел первый паровоз и повлёк за собой вереницу вагонов, железная дорога сделалась предметом вдохновения для писателей, поэтов и даже композиторов (как тут не вспомнить исполняемую до сих пор «Попутную песню» Глинки). Даже теперь, спустя два столетия, мчащийся поезд приковывает наш взгляд – мимо несётся замкнутый, отгороженный мир, городок на колёсах. И хотя нам не раз доводилось бывать пассажирами, этот проносящийся мимо мир всё также загадочно волнует, особенно вечерами, когда светящиеся окна превращаются в театр теней.

Писатели сразу видели исключительные возможности, которые создавал для них поезд – частица жизни, временно замкнутая в вагонах, уплотнённая до размеров купе и на несколько часов, а то и суток, сводящая незнакомых людей лицом к лицу, сближающая человеческие характеры, биографии, темпераменты.

В русской литературе тема железной дороги разработана богато и разнообразно. Эпиграфом тут могла бы послужить хрестоматийная поэма Некрасова с пейзажами, впервые увиденными из окна вагона, с первым «купейным» диалогом пассажиров: автора с попутчиком-генералом и мальчиком Ваней. Дальше покатилось как по рельсам – Тургенев, Достоевский, Лесков, Толстой,

Чехов, Бунин, Платонов, вся русская классика, все, кто ступил на литературную стезю после строительства Николаевской дороги и вошёл в силу в пору железнодорожного бума, пережитого Россией на исходе того столетия.

Популярность поезда в русской литературе имеет свои особые причины. Прежде всего это протяжённость дорог и связанный с этим долгий контакт случайных попутчиков. При открытости русского человека, при его общительности большинство поездок оборачивалось (и оборачивается) исповедью одного из пассажиров, а нередко и ответными признаниями. Сколько взволнованных монологов прозвучало в ночи под перестук колёс. Можно сказать, что железная дорога дала новую рамку, новое оформление давно известному в литературе жанру исповедального повествования: сумрак купе, покачивание вагона и перестук колёс, чай, поданный проводником, или что-нибудь покрепче из саквояжа соседа, проносящиеся за окном далёкие огоньки… В такой атмосфере дорожного уюта, загадочного и чуть тревожного, рассказаны многие чеховские и бунинские истории, в том числе такие шедевры, как «Солнечный удар», «Кавказ», «Руся», «Генрих», «Начало», «Пассажир первого класса», «В вагоне»…

Но самая знаменитая железнодорожная исповедь – «Крейцерова соната» Льва Толстого. С какой органичностью, с какой точностью и пластическим мастерством воссоздана в повести атмосфера поезда и объединённого случаем разнородного человеческого сообщества. История несчастного Позднышева прочно вставлена в железнодорожную рамку, даже в известном смысле рождается ею. В толстовском тексте всё настолько органично, что представить признание Позднышева в какой-нибудь другой обстановке невозможно. Оно не могло прозвучать ни после обеда в клубе, ни на «мальчишнике» в доме холостого друга; только покачивающийся ночной вагон, только тусклое освещение с «малым кругом внимания», концентрирующим рассказчика и слушателя, а главным образом, читателя повести, только ночные звуки поезда и взволнованный глухой голос рассказчика, временами сходящий на шёпот…

Дым из паровозной трубы, несомый вдоль вагонов и навевающий мысли об остающейся позади Европе и с каждым часом приближающейся родине, о жизни, изменчивой и тающей, как дым, – им овеян один из последних романов Тургенева «Дым»: сквозной образ не только стал его запоминающимся лейтмотивом, но дал роману название.

Но самые грандиозные литературные сюжеты, выросшие на стальных (в ту пору чугунных) рельсах российских железных дорог, – это два великих романа «Идиот» Достоевского и «Анна Каренина» Толстого. В «Идиоте» в вагоне поезда Петербургско-Варшавской железной дороги происходит завязка романа, в которой встречаются главные действующие лица – Парфен Рогожин и князь Мышкин; впервые, в виде наброска, очерчивается здесь образ Настасьи Филипповны. И в целом весь эпизод, не очень большой по объёму, звучит как мощная увертюра к будущей трагедии. Как и в толстовской «Крейцеровой сонате», надо признать, что место действия для завязки романа найдено Достоевским безупречно – не статичное помещение, гостиная с мебелью и даже не комната в «нумерах», а нечто зыбкое, зябкое, колеблющееся, неопрятное – вагон третьего класса, дом на колёсах, катящийся по жизни…

О том, как связана с железной дорогой «Анна Каренина», знают все – даже те, кто не читал романа. Речь идёт о заключительном эпизоде жизни героини. Но сейчас уместнее вспомнить уют и тепло вагона первого класса, в котором Анна ехала из Петербурга с матерью своего будущего возлюбленного, их разговоры о сыновьях – обе были матерями: одна восьмилетнего мальчика, другая тридцатилетнего мужчины… В сущности, в романе описана не сама поездка, а встреча на Петербургском вокзале: Стива Облонский встречает сестру, Алексей Вронский встречает мать. Но такова сила слова Толстого, что мысленно мы видим всю уютную поездку по Николаевской дороге, строительство которой описал Некрасов.

Я коснулся лишь малой толики железнодорожных сюжетов в русской литературе, напомнил несколько выдающихся образцов. Но возможна и другая, ироничная разработка железнодорожной темы, и в том числе ментальной склонности русского человека «распахнуть душу» в купе – как в романе «Хулио Хуренито» Ильи Эренбурга. В своих персонажах он подчёркивает главное: американец мистер Куль успешно торгует и пишет трактаты, бродяжка и грязнуля Эрколе Бамбуччи бузит на митингах и демонстрациях, а вот русский либерал Алексей Спиридонович ищет слушателя для исповеди, хватает собеседника за пуговицу или берёт под локоток и тащит в ближайший вагон, пусть даже праздно стоящий на путях. Там он даёт себе волю!.. При виде вагона в нём срабатывает инстинкт.

Возможно, он присущ и мне. Во всяком случае, я всё чаще вспоминаю, что давно не садился в поезд, не забирался на верхнюю полку и не смотрел в подмороженное окно, краем глаза косясь на попутчиков, выкладывающих на столик домашнюю снедь и откупоривающих бутылку. Через полчаса они, усовестясь или подобрев, пригласят меня. Я спрыгну вниз, поставлю на стол свою долю – и, кто знает, быть может, вчетвером мы окажемся достойны русской прозы. Если не той, высокой, то хотя бы нынешней.


Оставить комментарий
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30 31