25 октября 2021 17:46

Прогресс в ограничении себя

Когда речь идёт о памятниках, права частной собственности не имеют значения

Общественному движению по сохранению исторических памятников и ландшафтов Москвы «Архнадзор» всего четыре с половиной года, но за это время добровольцами была проделана серьёзная работа.
Один из создателей и координатор «Архнадзора» – Рустам Рахматуллин. Писатель, историк, знаток Москвы. В 2008 году он стал лауреатом национальной литературной премии «Большая книга» за свой роман-эссе «Две Москвы, или Метафизика столицы». Также Рахматуллин – лауреат премии имени Д.С. Лихачёва за выдающийся вклад в сохранение культурного наследия России.

– Рустам, уже больше трёх месяцев вы со своими единомышленниками из «Архнадзора» спасаете от сноса памятник архитектуры – дом князей Волконских на Воздвиженке, принадлежавший деду Льва Толстого, описанный в романах «Война и мир» и «Анна Каренина». Скажите, при правительстве Собянина положение памятников в столице хоть немного улучшилось?
– Мы столько добрых слов сказали по поводу отношения новой городской власти к историческому наследию столицы, что уже пора перестать, потому что они расслабились. На фоне декларируемого нового отношения к памятникам в действительности допущено столько исключений из правил, которые правительство само и вводило, что эти исключения начинают заслонять правила.

– То есть Москву по-прежнему надо защищать?
– Безусловно. Ничего не может измениться в одночасье. Даже если изменилось настроение. Существует множество не пересмотренных инвестиционных и архитектурных проектов. Существуют угрозы, о которых новые руководители города ещё даже не догадываются. Существует бесконечно большое количество запустевших памятников, по каждому из которых нужно принимать отдельное решение, управлять которым надо в ручном режиме. Для этого не хватает рук у государства, и поэтому ему помогает общество.

– А как получилось, что дом Волконских практически идёт под снос?
– Четыре года назад, ещё при Лужкове, дом исключили из памятников истории с неясной для публики целью. Новое правительство Москвы могло ситуацию исправить, но вместо этого Градземкомиссия продлила инвестконтракт и распорядилась выдавать разрешительную документацию этому застройщику. Градземкомиссия – самая закрытая структура в столичном правительстве, хотя там принимаются главные решения в нашей сфере – продлевать ли инвестконтракт, продлевать ли проект, действующий в таких параметрах. Но советует мэру, что считать памятником, а что – нет, сносная комиссия, то есть она решает, что есть памятник, а что нет. Хотя это прямое полномочие департамента культурного наследия. Это что, кто-то обворовал этот департамент? Нет, это он сам сдал свои полномочия – таким образом ответственность размывается.

– В своей книге «Две Москвы» вы пишете, что наша столица – обетованный город, воплощение высшего замысла, в противоположность Петербургу, который есть творение рук человеческих. Для многих это просто открытие.
– Представление о богоданности Москвы терялось весь ХХ век. Это следствие советского вандализма, который был направлен против храмов и потому был страшнее нынешнего. Сейчас посягают только на гражданскую архитектуру. Теперь москвичам, как и россиянам, нужно объяснять, что столица – не произвольно выбранное место, не геометрический, например, центр, а что она покоится на мощах святых и над ней надстоят ангелы – словом, это место выбрано не случайно и не нами. Обетование Москвы как столицы дано святым митрополитом Петром. Это, в сущности, пророчество, обличение божественного замысла.

– Потребительское отношение к историческим памятникам негативно характеризует нас как нацию или это лишь произвол чиновников?
– Я бы не хотел говорить про всю нацию, но состояние умов это, конечно, отражает. Прогресс заключается в том, что в позапрошлом веке сложилось понятие «памятник искусства и старины» – этим мы обязаны эпохе романтизма. В прошлом веке сформировалось охранное законодательство – причём образовалось оно в ситуации катастрофической, ценой свободы, а то и жизни многих людей, защищавших наследие. В нынешнем веке осталось исполнять закон.
Повсюду в цивилизованном мире ограничена в правах частная собственность, когда речь идёт об обращении с памятником. Для многих людей это вообще большое открытие – они думают, что собственник свободен в своём обращении с наследием. Это означает, что такой человек находится в ситуации до 1970-х, когда сформировалось наше законодательство, или до 1940-х, когда оно начало формироваться на уровне подзаконных актов и распоряжений правительства.
Человек находится в довоенной ситуации, когда взрывали храмы. Он не понимает, что состоялся некоторый цивилизационный прогресс и что мы наложили на себя некоторые ограничения, и что прогресс в действительности состоит в самоограничении, неважно, будь то исторический город или душа человека. И весь смысл того, чем мы занимаемся, – это сказать, что вот это чьё-то – одновременно наше общее. И извольте действовать так-то и так-то. Иначе о чём мы вообще говорим. Но консенсуса по этому поводу в обществе до сих пор не существует.

– А если сравнивать с отношением к памятникам культуры в 1970-х, то сегодня всё только ухудшилось?
– Да, потому что тип заказчика изменился: появилось целое сословие застройщиков, собственников. В советское время единственным субъектом действия было государство и его «дочки» – от крупных контор до мелких ЖЭКов. Но это всё были лики государства. Оно придумывало градостроительную политику и застраивало спальными панельками Басманные улицы или Таганский холм. Сейчас заказчик размножился, ждёт быстрых денег, иногда имеет преступное прошлое, а то и настоящее. Поэтому проще было с разложившимся государством.

– Кстати, что вы думаете об освободившемся пространстве на месте снесённой гостиницы «Россия»?
– Я думаю, что у нас нет творческих сил, способных это застроить. Конечно, это надо засеять травой. Боюсь, что у нас даже нет творческих сил, чтобы засеять это травой правильно. Но лучше неправильно засеять, чем неправильно застроить. Поэтому горячо поддерживаю инициативу президента по поводу парка в Зарядье.

– Знаю, что вы категорически против привлечения иностранных архитекторов?
– Я не категорически против, просто совершенно не верю в их способность разобраться в нашем городе лучше нас самих. Это люди, которые приземляются на парашюте, как волшебники на голубом вертолёте. Тебя выписали как человека, который знает, как надо. С этой мыслью человек десантируется в чужой город и с утра начинает давать советы. Это смешно. А когда ещё ему не задают правила игры, когда ему не дают техническое задание или дают его, игнорируя правовые режимы, говоря: «Валяй!» – он валяет. Потом с этим что-то приходится делать. Вот мы годами пытаемся как-то разобраться с тем, что навалял Фостер для Пушкинского музея на Волхонке.

– Помнится, у вас была идея после успеха книги «Две Москвы» засесть за книгу о провинции.
– Пока я к этому не приступил. Все силы – «Архнадзору». Вообще провинция – это плохое слово, оно означает «завоёванное». Была идея взглянуть на карту страны тем же взглядом, каким смотришь на карту города. Но это можно сделать, только вернувшись к писательскому образу жизни. И то нет никакой гарантии, что тебе что-то откроется подобное тому, что получилось в моей книге «Две Москвы». Да и нет и исходных условий для начала работы над новой книгой – покоя и воли.

– А как на сегодня обстоят дела с историческим наследием в глубинке?
– Везде по-разному. Зависит от вида наследия. От денежности региона. Отчасти от наличия или отсутствия местного законодательства. И затем уже, конечно, от политической воли этих регионов. На сегодняшний день в самом незащищённом положении находятся две категории наследия. Во-первых, это русская сельская усадьба, потому что реституции не будет, и она не знает, кого ждать. А во-вторых – сельский храм.
А состояние городов зависит от количества пришедших туда денег. И при нашем нынешнем состоянии мозгов для местных памятников оказывается лучше, чтобы в городе денег не было, чем бы эти деньги были. То есть выход, получается, один: ограничить буйство денег законами и добиться их исполнения. Тогда всё будет в порядке. Поскольку добиваться этого некому, то пока лучше как есть.

– А нашим людям вообще нужны памятники?
– Это очень общий вопрос. А в обобщениях – неправда. Это нельзя обобщить. Кто такие наши люди? Я знаю наших людей, которым памятники нужны. Если какой-то части населения памятники не нужны, то им придётся потерпеть.

– А знает ли наш народ, какие камни их окружают, в этом ещё вопрос?
– В этом очень большой вопрос. Но никогда не наступит момент, когда мы сможем сказать, что мы узнали и полюбили всё, что нужно узнать и полюбить. Это всегда процесс. Более чем десятимиллионный город, являющийся столицей великой страны, не может себя знать. Это большая наука, которую жители столицы не обязаны вложить себе в голову. Мы стараемся, рассказываем. Но уровень незнания всегда будет зашкаливающе высок. Особенно в Москве, с такой подвижной миграцией.
Вообще столица непознаваема, она невместима. Если она не снесена, как Париж однажды. Если здесь действительно существует четырёхзначное количество памятников. Его нельзя узнать, его можно только узнавать.

– Раньше говорили, что Россия спасётся своей провинцией. А какая задача сегодня у регионов?
– Это какая-то очередная иллюзия. Если в Кремле засядут польско-литовские интервенты, то, наверное, спасение придёт из провинции. Вообще не в этом дело. Никакой духоносной провинции, на мой взгляд, не существует. Как в Москве, так и в провинции существуют очаги духоносные, и есть страшные ямы и провалы. В этом смысле вся страна в одинаковом положении.

Беседовала
Елена Алексеева

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 31