16 сентября 2019 19:05
фото: Вячеслав Прокофьев / ТАСС

Искусство в массы

Зельфира Трегулова: «Музей для людей, а не для музейщиков»

Должен ли музей нести искусство в массы? А если должен, то как? Генеральный директор Государственной Третьяковской галереи Зельфира Трегулова рассказала «Гудку» о том, что такое современный музей сегодня и как развивается Третьяковка.
Зельфира Трегулова, генеральный директор Государственной Третьяковской галереи
– Как вы отвечаете на вопрос, кто вы?
– Я всю жизнь при таком серьёзном послужном списке (Зельфира Трегулова до своего назначения работала заместителем генерального директора по выставочной работе и международным связям Государственного историко-культурного музея-заповедника «Московский Кремль» и генеральным директором Государственного музейно-выставочного центра «РОСИЗО». – Ред.) отвечала: «Я куратор масштабных выставочных проектов». Сейчас ответ будет: «Музейный менеджер».

– Когда вы создаёте выставки, из каких предпосылок исходите?
– Передо мной не раз стояла задача создать ту или иную выставку. А хорошая выставка – это артефакт, такое же произведение искусства, как те работы, из которых мы складываем выставочный пазл. Я всегда исходила из самой данности искусства, старалась проникнуть в глубину, понять психологию автора. Пробовала считать все те послания, которые в этом произведении содержатся, и потом, отталкиваясь от этого, создавать то, что называется скучнейшим понятием «тематико-экспозиционный план» или пафосным словом «концепция».
Невзирая на то что эта позиция немного старомодная, она самая продуктивная. Тем более что сегодня мы живём в удивительный и счастливый момент, когда от нас уже достаточно далеки стереотипы советского искусствознания.

– В чём причина успеха выставок русских художников, которые вы сейчас делаете?
– Одно из объяснений в том, что мы действительно стараемся отбросить эти стереотипы, вглядеться в это искусство, понять, чем оно важно и значимо для нас сегодня. Понять те послания, которые художник вкладывал в момент создания произведения, и считать то, что, может быть, он не осознавал, что вложил на бессознательном уровне, но что сегодня очевидно.
Мы сегодня в этом можем быть абсолютно свободны, поскольку сейчас мы одинаково высоко оцениваем и искусство русского авангарда, которым увлекались в 70-е годы (когда я была студенткой, его показывали из-под полы в запасниках той же самой Третьяковской галереи), и с таким же уважением и интересом относимся к Илье Репину, который для нас – студентов 70-х – был абсолютно неинтересен, потому что его творчество нам навязывалось.
Сегодня мы возвращаем этих художников самим себе. И мы заново их для себя открываем, понимая, что это не плоская картинка, где есть только чёрное и белое. Что это сложное, многоплановое, очень глубокое явление. Считать эту многоплановость и глубину можно, только если внимательно во всё вглядываешься и открываешь у себя нечто, что можно назвать «третьим глазом».

– Какие моменты в вашей карьере были вызовами, с которыми пришлось справляться?
– Первый относится к 90-му году, когда на волне перестройки возникло огромное количество интереснейших проектов, представлявших русское искусство за рубежом, включая грандиозную выставку «Великая утопия». Она была показана в Голландии, Германии и в Нью-Йорке, в Музее Соломона Гуггенхайма. Полторы тысячи произведений русского авангарда из 56 собраний со всего мира. Сегодня мы не смогли бы потянуть такой проект. Сейчас часть этих вещей получить для участия в выставке просто невозможно.
До 90-х годов, невзирая на профессиональную квалификацию, на умение видеть произведение, к нам, искусствоведам, относились как к девкам-чернавкам – принеси-подай, выйди вон: «С вашей выставкой едет сотрудник Минкульта, а вы – нет». И ты перед поездкой вдалбливала ему, о чём эта выставка, чтобы он рассказал о ней на открытии.
90-е годы подарили нам невероятные возможности. Их нужно было использовать на полную катушку. Мне повезло, что я начала в тот момент работать с крупнейшими мировыми музеями, в первую очередь с Музеем Гуггенхайма, со Смитсоновским институтом. Мои американские коллеги продемонстрировали мне, что у нас, у русских, у советских, у людей моего поколения, а мне в тот момент было немногим более 30 лет, есть огромный потенциал, запас креативности, который мы можем и должны проявить.
Его высвобождение позволило себя реализовать с помощью выставок и проектов, которые вписали отечественное искусство в мировой узор и стали легендами. В 1995–1996 годах прошли выставки «Великая утопия», «Москва – Берлин», «Амазонки авангарда», «Москва – сокровища и традиции» (она была моим первым кураторским проектом и сразу же собрала 926 тыс. посетителей в Америке).
Второй сложный момент – февраль 2015 года, когда меня совершенно неожиданно назначили директором Третьяковской галереи. Первый разговор с министром культуры состоялся за три недели до моего назначения. Притом что меня назначили в том возрасте, когда мои западные коллеги подумывают о достойном месте профессора в одном из западных университетов. Там существует жёсткое возрастное ограничение – как только тебе исполняется 65 лет, ты уходишь с должности директора музея. Я была назначена в 60.

– А вы думали о таком месте профессора?
– Нет, конечно. Когда я училась в университете, нацеливалась на академическую карьеру. Но так случилось, что вместо кандидатской диссертации я родила одну за другой двух замечательных дочерей. А потом надо было идти зарабатывать деньги. И я поняла, что, наверное, всё-таки я не создана для академической карьеры, потому что мне интересны живая жизнь, работа, общение, контакт с художественными произведениями.

– А чем вы живёте вне галереи, чем увлекаетесь?
– Конечно, важно общение с детьми и внуками. А если я в Москве, то это концерты классической музыки, балет и опера. Мне нравится современная интерпретация классических произведений. То, что мы делаем в Третьяковской галерее сегодня, – это ведь тоже современная интерпретация классического искусства.
И, наверное, путешествия или возможность, находясь в деловой поездке, выкроить два-три часа, чтобы сбегать посмотреть выставку, попасть в здание, построенное замечательным архитектором, где ты ещё не был. Это невероятно подпитывает и поддерживает.
Я очень хорошо помню, как в 1990-х годах мы начали выезжать в Европу, Америку. Тогда каждая поездка казалась первой и последней. Попав в Нью-Йорк или в Венецию, я спала по три-четыре часа в сутки, потому что хотела на всю жизнь напитаться их атмосферой. Сейчас у меня другое сознание – что ты рано или поздно вновь окажешься здесь и сможешь пойти туда, куда рабочий график тебе не позволяет пойти сейчас.

– Какой из музеев, который вы посещали в последнее время, произвёл на вас самое сильное впечатление?
– Лувр в Абу-Даби. Это величайшее творение французского архитектора Жана Нувеля. И дело не только в великой архитектуре, но и в концепции музея. Его экспозиция основана на собраниях 17 крупнейших государственных музеев Франции, она рассказывает о том, что всё человечество развивалось по схожим принципам и моделям. Когда ты видишь в одной витрине христианскую Мадонну, перуанское и китайское женское божество, ты понимаешь, что эти страны в Средневековье не могли коммуницировать друг с другом, но их художественное мышление, концепции, неразрывно связанные с религией, развивались в одном направлении. Переходя из зала в зал, ты понимаешь, что мы одинаково думали, мыслили и формировались. Это очень важное ощущение сегодня.

– Каково самое главное достижение Третьяковской галереи, которое делает её уникальной, значимой?
– Особенность Третьяковской галереи в том, что с самого начала это очень большой и значимый музей, который организован частным лицом. Третьяков поставил перед собой задачу, которую гораздо раньше должны были поставить императорская семья и Российское государство, – создать галерею, представляющую национальное искусство.
В том самом завещании Павла Михайловича Третьякова была сформулирована миссия галереи, которая не утратила свой смысл и сегодня.
Когда мы формулировали свою программу развития, мы вернулись к очень многим вещам, о которых писал и говорил Павел Михайлович. Наш музей изначально создан для людей. Мы по рождению самый демократичный музей страны. Павел Михайлович даже настаивал на том, что посещение галереи должно быть бесплатным. К сожалению, в сегодняшних реалиях мы не можем себе позволить такую роскошь. Но мы продолжаем эту традицию. Мы музей для людей. Любой музей существует для зрителей, которые в него приходят.
Ещё лет 10 назад один начальник службы по приёму посетителей в одном из музеев, где я работала, говорил: «Боже мой, лучше всего в музее, когда в нём нет ни одного человека». Таковой была точка зрения всего российского музейного сообщества. Бытовала концепция, что музей – хранилище, сокровищница. Что музей – это мы, музейные сотрудники, которые призваны хранить и
изучать произведения искусства. И минимум коммуникаций с внешним миром.
Четыре с половиной года назад, когда я пришла в музей, мы поставили задачу сформировать программу развития и объявили международный конкурс на её реализацию. Этот конкурс выиграла компания Event communication (Лондон).
Одним из главных постулатов этой концепции было повернуться лицом к людям, понять их потребности, нужды, раскрыть им, что им нужен музей, завлечь их сюда, используя самые разные приёмы. Например, общение с медийными персонами.

– С кем?
– Помню, как мы с Московской школой кино и рекламно-коммуникативной компанией BBDO делали проморолик с Сергеем Шнуровым. По сценарию он как бы входил головой в «Чёрный квадрат». А когда выходил из него с преображённым лицом, встряхивал головой, и от него в разные стороны летели брызги чёрной краски. Когда я подписывала с Сергеем договор на съёмку в ролике, спросила у него, а не забыл ли он поставить нолик в сумме контракта, потому что очень уж это была смешная цифра. Наверное, это были деньги на гримёра.
Потом мне звонили и говорили: «Как это возможно – Сергей Шнуров и «Чёрный квадрат» Малевича?» Но благодаря тому, что о своём взаимоотношении с искусством XX века, которое сложно воспринимается в России до сих пор, искусством, смысл которого нужно доносить ярким и интересным языком, начали говорить Сергей Шнуров и другие селебрити, мы получили совсем другую публику.
Она до этого момента никогда не была в Третьяковской галерее, но пришла и начала понимать, что это интересно и интригующе, что здесь разговаривают на понятном языке. Сегодня это одна из главных коммуникационных проблем. Единицы могут ярко и образно говорить об искусстве, не теряя градус профессионализма, а при этом делая свою мысль ясной и интересной.
Это была огромная работа, которую проделала наша команда за четыре года. Мы увеличили количество посетителей за первые два года на 900 тыс. человек в год. Было очень сложно внедрить в сознание достаточно консервативного музейного сообщества мысль, что музей для людей, а не для музейщиков.

Беседовала Наталья Гриднева



Оставить комментарий
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
            1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30            

Выбор редакции

Летний призыв