12 декабря 2019 01:54

Вячеслав Харук: Таёжных дней череда

Жизнь Вячеслава Харука – доктора биологических наук, профессора – связана с Сибирью. Родился он в Красноярском крае, окончил Красноярский государственный университет, работает в Институте леса имени В.Н. Сукачёва заведующим лабораторией мониторинга леса. Автор 200 научных работ. Пишет и художественные миниатюры, рождающиеся в экспедициях. Публикует их в местной и центральной печати.
На узкой тропе

В начале сентября я отправился «рябковать» – испытать новенький четырёхзарядный «Бекас» по рябчикам. Вечерело. Я пробирался сквозь «чёрную тайгу» – пихтарник с примесью кедра. Тропа уходила под уклон к Бирюсе – речке с россыпями агатов и сердоликов по косам. Да и не тропа, а противопожарная полоса, пробитая бульдозером. Лесные обитатели нередко передвигаются такими путями. Вот и сейчас видны давешние следы маралов. И совсем свежие – медведицы, пестуна и медвежонка. Маленькие коготки чётко процарапали глину. Вода в луже взмучена – только что прошли. И кора пихты высоко, в медвежий рост, исцарапана когтями: мол, моя вотчина! Но такое в тайге – привычное дело. А вот самого хозяина леса встретишь нечасто.

Невдалеке вспорхнул рябчик и уселся на пихте, осматриваясь. Я нажал на курок – и сквозь ветки закружилась пара пёрышек. Промах! И сразу послышалось нечто вроде лая собак и неразборчивой ругани. Охотники? Но откуда? Я вернулся на тропу и прибавил шагу: мне ни с кем не хотелось встречаться. Вдруг справа от меня раздался грозный рёв: вверху лога, на гривке, в полусотне метров красовалась медведица. Рявкнув, она помчалась вниз по склону прямо на меня. При каждом прыжке на выдохе раздавался глухой мощный рык.

Я вскинул ружьё, удерживая зверя в прицеле. В стволе «Бекаса» – пятый, «рябчиковый» номер дроби, в магазине – одна пуля.

А медведица мелькает меж пихт и кедров, исчезая в подлеске. Мчалась быстро. Очень быстро. Её шкура цвета молочного шоколада в прыжках вздымалась волной, серебрилась в лучах заката. А я глядел на хозяйку здешних мест как заворожённый. Почему не стрелял? Вот зверь исчез в лощинке, вот прыжком выскочил на край дороги и вдруг резко свернул вправо, пропав в пихтаче. В прицеле мелькнули «убойные места» – затылок, лоснящаяся шея, взъерошенный загривок.

Между нами оставалось меньше двух шагов! Всё стихло. Не слышно ни рёва, ни треска. Затаилась?

Я передёрнул затвор, добавил в магазин пару пуль. Невольно перекрестился. Взглянул на руки: не дрожат. Да и вместо страха – досада: почему не стрелял? Пальнул бы дробью поверх, а потом пулей. Зверюга запросто могла задавить. Хотя на бегущего медведя и пары пуль маловато. Медведица наверняка решила, что я охотился на её медвежат. Это ведь их перепуганный гомон, искажённый тайгой, я принял за перебранку охотников и лай собак.

Взяв ружьё наизготовку, я подался прочь от медвежьей семьи. Через сотню метров взлетела пара рябчиков и расселась по обеим сторонам тропы. Ну да ладно, добуду хоть рябчика. Прицелился, нажал курок… Но вместо выстрела послышалось шипение и постукивание дроби по стволу. Передёрнул затвор: гильза застряла! Срубил ветку рябины, толкнул в ствол. Спешил: а вдруг медведица вновь решит шугануть меня.

Наконец вышиб гильзу, она оказалась другого калибра (16 вместо 12 – от моей старой безотказной двустволки ИЖ-58). Именно сегодня, ни раньше, ни позже, я перепутал патроны.

И с этим патроном я выцеливал медведицу!

Негромко выругался и зашагал к охотничьей избушке. На душе было скверно. Словно повздорил с кем-то близким.
– Медведи нынче совсем страх потеряли, – усмехнулся старый медвежатник Михаил Ефимович, когда рассказал ему эту историю. – Раньше они все стёганые были: если и не добудешь, так хоть страху на него нагонишь. Недавно вот мой сосед Спирин отправился в тайгу рябковать, а перед ним на тропу вышел косолапый, уселся и пялится на него. Тот пальнул вверх – патроны-то все на рябчика! Хозяин не спеша, достойно удалился, но потом вновь тропу преградил. Так до самой деревни и провожал. А твоя-то медведица здоровая была?
– Нет, не шибко.
– Мда… Всё равно могла расчесать.


Урман

На стрелке Большой Мурожной, у впадения в Ангару, меня встретил чёрный, с жёлтыми подпалинами пёс Урман. Внимательно обнюхал, чуть вильнул хвостом. Я шагнул к нему. Урман, глядя куда-то вбок, негромко зарычал. И неколебимо стоял на узенькой тропинке к избушке… Познакомились мы с ним давно, и я числился в его приятелях. Но дорогу мне не уступал. Как не уступал никому. В нём было врождённое достоинство сильного зверя, не допускающего панибратства. Я обошёл его по густой росистой траве. Пёс снисходительно глянул вслед, потянулся и широко зевнул, чуть взлаяв в конце зевка.

Урман, зверовая лайка, прибыл на Мурожную одним из первых, когда ещё вместо домиков стояли палатки. И жёстко отстаивал право «первородства» перед пришельцами. Иногда он позволял себя погладить и даже снисходил до игр. Однако стоило, заигравшись, наступить ему на лапу, как пёс мгновенно прокусил мой сапог. Обитатели лагеря Урмана уважали и даже заискивали. Если ему и доставалось, так это от змей: укусы гадюк превращали его грозную морду в слюнявую подушку. Донимали и клещи. Урман безропотно терпел, когда Хозяин отдирал раздувшихся, с крупный горох, кровососов от самых чувствительных мест собачьего тела. Временами он с Хозяином уходил в тайгу. И после удачной охоты над ширью Ангары до утра разносилось: «Меж высоких хлебов затерялося…». А ещё Урман любил, горделиво восседая на носу глиссирующей лодки, промчаться по Ангаре до ближайшего посёлка. Пока Хозяин закупал провиант, Урман пускался во все тяжкие. Возвращался к лодке запоздно, нередко зализывая раны. Хозяин его не бранил: он и сам, случалось, припозднялся.

Выше нашего лагеря в Ангару впадала Малая Мурожная. Обе Мурожные струились по золотоносным пескам. На Большой уже сотню лет «мыла золотишко» драга. Налимы, которых мы ловили в устье речки, отличались от ангарских собратьев белёсым цветом: сказалось обитание в «дражной» воде. Берег между Мурожными изгибался каменистой дугой, поросшей соснами. Скалы дальнего берега Ангары виднелись километра за два; между ними река бурлила мелководьем шиверы. Бакенщик Гоша, живший напротив, будучи подвыпившим, на спор брался перейти реку вброд по шивере. А июльскими ночами, когда над Ангарой зависала луна, из прибрежных осинников появлялись сохатые. Прислушиваясь, забредали в реку, лакомились водорослями. Там их и караулили охотники – кто на лодке, а кто – укрывшись на берегу. Урмана на такую охоту не брали.

Обиды Урман помнил и мстил. Чем-то ему не угодил Игнат Самозванцев, местный рыбинспектор. Может быть, своей гордыней и себялюбием. Или тем, что лапу ему когда-то безнаказанно отдавил. Злопамятство Урмана распространялось и на его помощника Федю, по прозвищу Запчасть. Он был хорошим механиком, но его резко выступающие вперёд верхние зубы портили Федину значимость. В те стародавние времена рыбнадзор ладил с ангарцами: понимали, что жить у реки и красной рыбы не попробовать – это не по-людски. И, соблюдая таёжное право, своих не трогали. Ну, разве что зарвавшихся штрафовали, да и то шибко не накручивали. Доставалось преимущественно залётным. Но всё равно Игната ангарцы недолюбливали. И даже раза два стреляли по его лодке из прибрежного тальника.

Однажды августовским вечером сквозь пелену дождя послышался рёв «вихря»: это на «казанке» причалили Самозванцев с Федей. Они умели «читать» воду и в любую погоду проходили там, где другие рвали шпонки и ломали винты. Инспекторы привезли стерляди, тут же её вспотрошили, икру посолили (пять минут – и готова!). На столе появились окуни горячего копчения, малосольные ельчики, котлеты из налимов. Ну и, конечно, спирт пополам с апельсиновым соком. Игнат сполоснул свою кружку, открыл дверь, плеснул содержимое в ночную темень. И – взвыл от боли: Урман, поджидавший своего недруга за дверью, вонзил зубы в Игнатово запястье. Рана оказалась неглубокой: спас брезент куртки.
– Это он лишь обозначил… – хмуро оправдывал пса Хозяин.

После этого случая Урман и Игнат, казалось, помирились: пёс получил «сатисфакцию» за какую-то старую обиду.

Несчастье случилось недели через три. После очередного застолья Игнат и Федя, прилично навеселе, собрались восвояси. Попрощались. Урман сидел невдалеке на берегу. Игнат залез в «казанку», Федя толкнул её с берега и… прежде чем Федя вскочил в лодку, Урман в прыжке сомкнул клыки на его лодыжке. Рана была страшной, не помогли и резиновые сапоги.

На следующий день, ближе к вечеру, Хозяин с Урманом ушли в тайгу.

Вернулся Хозяин один. На его седеющую бороду скатывались слёзы.

Координатор конкурса –
Владимир Пронский



Оставить комментарий
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
        1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28      

Выбор редакции

Летний призыв