01 апреля 2020 21:14

Анатолий Ехалов: Душа на безмене

Анатолий Ехалов родился в 1951 году в Ярославской области. Окончил журфак Ленинградского госуниверситета. Автор 16 книг прозы и публицистики, многих сценариев для документального кино. Член Союза писателей России. Живёт в Вологде.

Ерофей-зимник

Тихо в лесу, только лист под ногами шуршит, да слышно, как холодные капли с голых ветвей падают на землю, похожую на цветное лоскутное одеяло.

«Одиночество» – работа Владимира Пронского
Утром, когда на болото собирался, бабушка предупредила:
– Что ты, Господь с тобой. На Ерофея в лес собрался! На Ерофея не ходят по лесам да болотам.

– Что так?
– А ты не знал? На Ерофея-то мученика лешие безобразничают весь день и ночь, а к утру, после пения первых петухов, проваливаются сквозь землю на всю зиму, пока весной не оттают. Народ в этот день в леса не ходит.

Но я пошёл. Мало ли каких сказок бабушка ещё нарассказывает. И зря не послушался.

За Ванеевом и речкой в подлеске, которым столько раз проходил на болото, вышел я на торную тропу и подивился: «Это ж сколько по ней ягодников и грибников прошло, чтобы так натоптать. Люди знают, куда идти!». Я ступил на неё и бодро зашагал, хотя видел, что идёт она по касательной к болоту.

Через полчаса вышел на старый заросший покос. Болото осталось за спиной. И снова встал на тропу и пошёл назад. Через 40 минут добрался до другого покоса, на котором давно не гуляла коса, затянувшегося дурной травой. Выругался, оставил тропу и пошёл на болото напрямик.

Обратно возвращался уже в сумерках довольно уставшим. И только вступил в приболотье, как тут же под ноги угодливо попалась такая же хорошо набитая тропа. Соблазнился встать на неё – не хотелось лезть через чапыжник – и скоро вышел на заросший покос. Пошёл обратно и снова оказался на покосе. Стало не по себе. Вернулся. В лесу эту тропу пересекла другая, которая явно вела в деревню. Было слышно, как в деревне поют петухи, лают собаки. И я пошёл. К ужасу моему опять выбрался на заброшенный покос. Вспомнил бабушкино предупреждение про нечистую силу, которая беснуется в эту ночь по лесам.

Было уже темно. И тут услышал за спиной отчётливый стук копыт.
«Вот оно!» – похолодел я и машинально отступил в кусты, замер. Перестук повторился совсем рядом, и сквозь ветки увидел прямо перед собой жуткие очертания какого-то лохматого лесного чудовища. Его огромный глаз тускло отсвечивал. Он видел меня… Я взвыл! И тут же раздался страшный треск, существо это ринулось от меня в заросшие покосы и сразу же исчезло, и только топот копыт долго ещё отзывался эхом в пустынном лесу.

Не помню, как выскочил на деревенскую поскотину. Тускло и спокойно горели огни в домах. Утихомирив сердце, постучал в первый попавшийся дом, где, как оказалось, жили родители моего одноклассника. Пригласили к себе.
– Кого хоть видел-то я в приболотье? Будто леший у вас тут прижился?! – спросил их за чаем.

Они засмеялись.
– Это Серко. Бывший колхозный конь. Конюх умер, некому стало его обихаживать. Вот он и поодичал. Набил в лесу троп, пасётся на старых покосах.

У меня сразу отлегло на душе. Хотя до своей деревни было километра три, но домой я прибежал уже с лёгким сердцем.


Душа на безмене

– По деревням нашим, робята, в прежние времена ходил божий человек. Блаженный. Вечно босой, оборванный, с сумой холщовой на плече. Носил он на себе вериги: кованые цепи крест-накрест с железами.

Такой вот труд своему телу задавал, чтобы душа не заленилась.

Блаженный тот всё наперёд знал. В одном дому как-то остановился. Баба говорит, мол, сходи в баньку ополоснись. Тот вериги снял, пошёл в баньку-то. А баба той порой схватила безмен и подвесила вериги. Сколько, мол, весу-то он на себе таскает? Верно ли, так тяжелы?

Спустя время приходит блаженный в дом и говорит горько: «Почто же это ты душу-то мою свисила?».


«Дальше жизни нет»

Мы ехали в самый дальний северо-западный угол Устье-Кубенского района. Мой товарищ, Николай Смирнов, родом из этих мест. Когда-то он работал здесь трактористом, шофёром и знает на дороге каждую деревеньку и каждый куст. Ехали лесом.
– Видишь эту горушку! На ней пропала одна бабушка много лет назад. Как ни искали, найти не могли. Ни единого следа. Осталось поверье: когда будешь спускаться с горушки, обернёшься назад, то на какой-то миг увидишь её, старушку эту, бредущую с котомкой. По осеням, как только подмораживало, в Богородском формировалась колонна гусеничных тракторов с льнотрестой. Она отправлялась в Харовск на льнозавод в сопровождении дополнительного трактора с соляркой и запасными частями. Дороги в эту пору были непроезжими, и только гусеничные трактора-вездеходы торили этот почти 200-километровый путь. Одна поездка на льнозавод туда и обратно занимала полмесяца. Дымящая и рычащая железная колонна с лязгом врывалась в задремавшие в заснеженных полях деревеньки. Ночевали в домах, куда хозяева милостиво пускали трактористов, пропахших соляркой и солидолом. И так ездили трактористы до половины зимы с трестой, ремонтируясь в пути, обзаводясь, кому повезёт, сударушками по деревням, подсобляя приютившим их хозяевам вывезти с пожен сено или дрова из лесу. Вторую половину зимы вывозили со станции Харовской удобрения, горючее, запчасти. В апреле эта дорога жизни падала окончательно – бесчисленные ручьи и речки размывали дороги и делали их неприступными. Я возил молоко на маслозавод на «дэтэшке». Уфтюга так разливалась, что приходилось забираться на крышу трактора: к рычагам привяжешь верёвки, с крыши и управляешь. А в санях крепишь фляги с молоком, чтобы не уплыли, да настраиваешь второй ярус с сиденьями, на который забирались люди. Автобусы-то не ходили.

Проехали последние обезлюдевшие деревни района Плосково и Петриевскую с полуразвалившимися, но всё ещё поражавшими своими размерами крестьянскими домами в два этажа – с мезонинами, гигантскими подворьями. Снова пошёл лес, местами вырубленный подчистую. Мы ехали довольно приличной лесовозной дорогой.
– Говорят, тут в Смутное время шёл из Вологды отряд польских захватчиков, – продолжал рассказывать Николай. – Шли по этой дороге в распутицу. И вот на этом взгорке они остановились, поставили крест и написали на нём «Дальше жизни нет!».

Начинался Харовский район с Межурками, Междуречьем, Тимонихой – родной деревней Василия Белова.

Я оглянулся. И верно, показалось мне, что вслед за нами бредёт по косогору древняя старуха с котомкой…


Суть бабки Снандульи

Бабушка Снандулья жила в деревне одна. Выглянет утром в окно: волки сидят напротив, скалятся голодные. Нечем им в деревне разжиться. Одна бабка Снандулья жива ещё, за спасительными стенами шарашится, керосиновую лампу заправляет. А за домом до самого лесу снежная целина. Ни конного, ни тракторного следа не видать. Одни волчьи стёжки. А надо бабке в магазин: хлеб закончился.

Одно спасение – дедовский дробовик остался да патронов сумка. Насдобится бабка Снандулья в фуфайку, полушалок навьёт поверху, ремнём перепояшется, рюкзак на спину, дробовик на плечо.

А волки не уходят, ждут бабку. Она хоть и худая, на демократических хлебах отощала, а всё же с голодухи и такая сгодится.

Отодвигает бабка щеколду, открывает дверь, вперёд себя выставляя ружейный ствол. Грозна бабка Снандулья.
– Бах! – торжественно и жизнеутверждающе гремит выстрел в пустынной деревне. А когда рассеивается дым – волков уже нет, унесли лапы.

Бабка надевает широкие охотничьи лыжи и отправляется в большую деревню за пять километров по бездорожью. Тихо и снежно вокруг. И неведомо бабке, что в мире кипят страсти: падает рубль и поднимается доллар, что где-то в Куршавеле румяные русские олигархи катают девушек с гор, что Порошенко бомбит Донбасс, что Америка ввела санкции и что недавно президент Путин назвал простой народ самой сутью России.

Координатор конкурса –
Владимир Пронский




Оставить комментарий
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
        1 2 3
4 5 6 7 8 9 10
11 12 13 14 15 16 17
18 19 20 21 22 23 24
25 26 27 28 29 30 31