20 сентября 2019 21:54

Кто нас выводит в мастера

Путёвку в жизнь мне дали настоящие учителя, считает писатель Александр Владимиров

Александр Владимиров после окончания школы Задонского района Липецкой области поступил в Воронежский железнодорожный техникум. В 1956 году окончил его и поехал работать на Ашхабадскую железную дорогу: хотелось посмотреть дальние края. Получил назначение в вагонное депо на станции Термез. Работал осмотрщиком вагонов, техником-дефектоскопистом. Потом был призван в армию. После демобилизации поступил в университет и стал журналистом. В 1981 году был принят в члены Союза писателей СССР. У него вышло два романа, четыре повести, более пятидесяти рассказов. Он помнит, что всё в его жизни начиналось с железной дороги. Не случайно и свои воспоминания прислал нам в «Гудок».
Та часть пригорода, где мы жили, была застроена домами железнодорожников. Все улицы брали начало от пыльной дороги, которая шла вдоль железнодорожного полотна. И названия улицы имели соответствующие – мы жили на Паровозной, рядом Станционная, дальше Путейская, Деповская...

Совсем близко от этих улиц днём и ночью шли поезда. Сипло рявкали маневровые паровозы, протяжно резали воздух пронзительные длинные гудки скорых поездов. Товарняки везли на своих платформах брёвна, станки, оборудование, а иногда пушки, танки и теплушки, набитые солдатами.

Это был прекрасный и стремительный мир! В постоянном движении, дробном стуке колёс, с зелёными и красными глазами бессонных семафоров, с кисловатым паровозным дымком и тающими облачками белого пара.

На второй день после последнего экзамена вывесили списки принятых в техникум. Я не мог к ним пробиться сквозь толпу мальчишек и девчонок. Однако она быстро таяла. Счастливчики громко ликовали, неудачники отходили молча, некоторые девчонки, не стесняясь, плакали. Я впился глазами в этот список и, не веря глазам, прочитал свою фамилию!

В первый день, когда пришёл на занятия, я с интересом разглядывал ребят и девчонок, с которыми мне предстояло учиться четыре года. Ребята в основном были деревенские, бедно одетые, застенчивые, и я сразу почувствовал себя среди своих.

Замелькали дни, и довольно скоро определились преподаватели, которых жутко боялись или не боялись совсем, а любили и очень уважали.

Первым среди самых грозных был преподаватель черчения Пигарев, среднего роста, с тяжёлыми плечами бывшего боксёра, совершенно лысый, с желтоватым лицом. В класс черчения мы входили чуть ли не на цыпочках. Сдать чертёж с первого раза не удавалось никому. Принимал он чертежи в небольшом кабинетике, отгороженном от аудитории.

Он много курил, жадно затягиваясь дымом. Просматривая чертежи, время от времени бросал насмешливый взгляд то на бледную жертву, стоявшую перед ним, то на оцепеневшую очередь, которая выстроилась за ней.

Пигарев говорил мало. Взглянув пристально на чертёж, он произносил чаще всего одну фразу:
– Гармонь, гармонь, родимая сторонка, поэзия советских деревень!

Это означало одно: чертёж обречён на заклание. Пигарев с видимым наслаждением перечёркивал его крест-накрест жирным красным карандашом и говорил с ласковой издёвкой:
– Увидимся через неделю!

Вторник был день тяжёлый – по вторникам у нас был немецкий язык. Все понимали, что овладеть им по-настоящему невозможно, но даже случись невозможное – ты прекрасно изучишь язык, – а что дальше? Где им пользоваться? В вагонном депо или на пункте технического осмотра? Поэтому на немецкий язык смотрели как на неприятную необходимость. В нашей подгруппе занятия вела маленькая сухонькая старушка с короткой стрижкой, как у комсомолок двадцатых годов. Ходила она в чёрном форменном платье с серебряными погонами. Её облик и эта форма так не сочетались, что вызывали невольную улыбку. Мы презирали немецкий язык и валяли дурака.

Потом, когда мне на вступительных экзаменах в университете пришлось сдавать немецкий язык, я вспомнил нашу бедную учительницу, и каким непоправимым идиотизмом увиделись мне все наши выходки! Мы думали, что немецкий язык нужен ей, а получилось, что мы обманули самих себя.

...Ах, как все у нас любили танцевать! Сколько счастья и радости было на лицах, сколько улыбок и смеха! Каждый такой вечер был настоящим праздником, о котором потом долго говорили. С таких вечеров начинались дружба, первые объяснения в любви, а то и будущее семейное счастье. А ведь после войны, трудно поверить, прошло всего восемь лет!

В духовом оркестре играл любимец студентов Арон Борисович Голеш – преподаватель, он вёл один из профилирующих предметов «Организация вагонного хозяйства». Голеш был среднего роста, широкоплечий, ходил слегка вразвалку. Тёмно-рыжие волнистые волосы, зеленоватые глаза и всегда добрая улыбка. На занятия к нему шли с великой охотой, двоек он никогда не ставил, и по его предмету не было отстающих. Как-то невозможно было представить, чтобы кто-то мог недобросовестно учить предмет Арона Борисовича. В нём было какое-то доверчивое обаяние, обмануть которое было просто немыслимо. Около него всегда толпились студенты, что-то спрашивали, о чём-то советовались. Голеш, как и все преподаватели, ходил в чёрной форме с серебряными погонами инженер-капитана, а на праздничные вечера приходил в модном коричневом костюме с ярким галстуком и казался совсем молодым.

Я был приятно удивлён, когда получил приглашение приехать на 25-летие нашего выпуска. Сколько было волнующих встреч в тот июньский день! Сколько выслушано историй о том, как у кого сложилась судьба – личная жизнь, карьера. Сколько радостных слёз, расспросов, воспоминаний!

После шумного застолья был праздничный концерт. И в духовом оркестре, как и четверть века назад, солировал на трубе Арон Борисович! Зал разразился шквалом аплодисментов. Несколько минут оркестр не мог продолжать выступление.

Когда аплодисменты стихли, Арон Борисович слегка осевшим от волнения голосом, но всё ещё густым баритоном запел знакомую всем песню и когда дошёл до слов:
Да разве сердце позабудет
Того, кто хочет нам добра,
Того, кто нас выводит в люди,
Кто нас выводит в мастера,

зал в едином порыве встал и начал подпевать сначала робко, неуверенно, потом громче, дружнее, и вот уже пел мощный хор.

Арон Борисович, как и много лет назад, стоял на сцене с трубой в руке. В его глазах поблёскивали слёзы. Это были слёзы счастья: он видел в зале множество людей, которых техникум вывел в люди, которых он любил и которые любили его. Все они стали уважаемыми людьми, а дорогу в жизнь им открыли техникум и преподаватели, постаревшие, но такие же дорогие и узнаваемые.

Все с восхищением смотрели на Арона Борисовича. За это время он, на удивление, мало изменился. Только годы густо покрасили сединой его когда-то тёмно-рыжие волнистые волосы.

Когда Голеш закончил петь, хлопали так долго и дружно, точно никто не хотел возвращаться из такого дорогого прошлого – из юности в настоящее.

Александр Владимиров
Липецк




Оставить комментарий
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
            1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30            

Выбор редакции

Летний призыв