21 сентября 2018 03:59

От голода спасала Зорька

Годы оккупации были самыми страшными в жизни

Пережившие Великую Отечественную войну никогда не забудут то время. И нам о нём рассказывают – чтобы знали. В книге «Дети войны», составленной советом ветеранов Казанского региона ГЖД, одна из глав написана Александ-рой Романовной Бакулевой, бывшим преподавателем железнодорожных школ Агрыза и Канаша. Летом 1941 года ей было всего семь лет.

На коровьей тяге

О начале войны мы узнали 22 июня 1941 года, около десяти часов. Управляющий совхоза Ращупкин сразу объявил всем мужчинам: быстро собираться. Отправлялись из совхоза кто на лошадях с телегами, кто на тракторах, а кого-то увозили на машинах. Творилось что-то ужасное. Женщины и старики плакали, причитали, обнимались, целовались.


Лично я (мне ещё не было и восьми лет) ничего толком не понимала. Но плакали мама и бабушка – плакала и я. Остались в совхозе одни женщины, старики и дети. Сестру Нину (она окончила в 1939 году медицинский техникум в Мелитополе и работала медсестрой в совхозе) призвали на второй день войны, 23 июня.

Было тихо, одиноко, тревожно, ничего не известно. Но надо было убирать урожай: это же Украина. И тогда женщины запрягали в комбайны не только волов, но и коров. Бедные коровы ревели, старались вырваться из этой неволи, тянули в разные стороны. Женщины плакали, ругались, но коровы не подчинялись. По радио каждый день объявляли, как быстро продвигаются немецкие войска. Оккупантов интересовала хлебная Украина.


Мне было спокойнее рядом с мамой, и я от неё не отходила. Старшие сёстры Лена (1927 года рождения) и Маруся (1929 года рождения) работали на буртах – перелопачивали зерно, брат Пантелей (1924 года рождения) трудился в поле.


Немецкой породы?

Наступил июль. Все тихо шептались, что приближаются немцы. 18 июля (помню как сейчас) мы с мамой шли с водой домой. Мама несла полные вёдра на коромысле, а я держалась за её юбку. Услышали гул самолётов. Я подняла голову и увидела низко-низко пролетающие два самолёта со страшными чёрными крестами. Не успели мы дойти до дома, как, не останавливаясь, мимо нас проехали несколько немецких мотоциклов. Через некоторое время показались обозы. Немцы шли пешком и ехали на машинах. Так внезапно мы оказались на оккупированной территории.


Это было очень страшно. Все попрятались, а немцы вели себя как хозяева. Они ловили кур и уток, кололи свиней и жарили их на кострах. Забирали в домах и погребах всё что вздумается. Они ни у кого ничего не спрашивали, но люди ничего не могли им сказать, потому что боялись: в случае чего – немцы сразу же стреляли. Через несколько дней поставили в управляющие полицая. Выслуживаясь перед немцами, он вёл себя как зверь. Тем, кто работал, давали по двести граммов хлеба; он был чёрный, липкий, как пластилин, размером в спичечный коробок.


Всю пшеницу и весь ячмень отправляли в Германию. Для этого была даже выстроена узкоколейка в 60 километров – от совхоза Чкалова до Новоалексеевки.


Нашу семью от голода спасала корова. Но в 1942 году пришёл полицай Петро и сказал, что наша Зорька немецкой породы и немцы увезут её в Германию. Когда забрали корову, сколько было слёз – не описать. А через три дня наша Зорька… сама прибежала домой: вымя распирает, молоко течёт, из глаз слезы текут. Корова наша давалась доить только маме, у других выбивала ведро ногой и хвостом била по лицу. Так мы до сих пор не знаем, то ли корова сама убежала от немцев, то ли они её прогнали, потому что не могли подоить. Но для нас это было спасение.


Побег

Школы не работали, немцы в них размещали своих раненых. Часто бомбили, до сих пор в ушах стоит страшный гул самолётов и визг летящих бомб. Внутри всё содрогалось, не знали, куда бежать и где прятаться: страшно было и в доме, и в окопе.


Жили голодно. Брат сделал жернова. Перемалывали овёс, кукурузу. Мама из овсяной муки варила кисель, а из шелухи делала лепёшки без жира прямо на плите. Лепёшки не держались, распадались, но хлеба не было, ели и это. Суп мама варила из щавеля и лебеды. Чай пили с варёной свёклой – вместо сахара, ведь так хотелось сладкого.


Надевать было нечего, а морозы зимой 1941 – 1942 года доходили до сорока градусов. Немцы мёрзли в своих лёгких одеждах, на голову наматывали даже одеяла, которые забирали у населения.


Девочек 15 – 16 лет угоняли в Германию. Зимой 1942 года забрали мою сестру Лену, но они с подружкой убежали. Сестра рассказывала, что везли их в вагонах для скота. Ночью в одном месте поезд долго стоял. Они отодрали доски от пола, а когда состав тронулся – падали между рельсов и лежали, пока поезд не проедет. Пока добиралась домой, сестра обморозила ноги. Потом мы прятали её между подушками в кровати, чтобы немцы не догадались.


В 1943 году фашисты стали ещё более жестокими. Пошли разговоры, что немцы отступают. Полицаи стращали, что последним пойдёт карательный отряд румын, которые выкалывают глаза, отрезают языки. Было очень страшно.


До войны не женился...

В феврале 1943 года мы увидели приближающуюся чёрную лавину людей. Мы подумали, что это карательный отряд. Стали прощаться друг с другом, плакать. Но приехали наши разведчики, и оказалось, что это приближаются наши войска. Началась перестрелка, фашисты оборонялись, летели снаряды, но люди с радостью бежали к освободителям.


В мае 1943 года мы получили похоронку: под Перекопом смертью храбрых погиб наш отец, Самойлов Роман Иванович. Вскоре пришла и вторая похоронка – погиб и брат, Самойлов Николай Романович. Мама очень тяжело переживала эту утрату. Брат до армии не женился, сказал, что Наталка подождёт, а поженятся они после службы. Но не суждено было.


Горе приходило не только в нашу семью. Многие получали похоронки, были слёзы, обмороки, болезни. Но надо было жить дальше, работать, помогать Родине убирать урожай. В отсутствие мужчин вся работа ложилась на плечи женщин и подростков. Нас, младших, научили управлять волами. Поворот влево – «цоб», поворот вправо – «цобэ».


Сажали нас на брички, запряжённые волами. Я кнутиком подгоняла волов к комбайну. Женщина сходила с комбайна и подводила бричку под трубу, откуда сыпалась пшеница. Мы отвозили зерно на бурт, где его сушили, перелопачивали. Тут работали уже подростки постарше, лет по 15 – 16. Стали давать карточки на продукты. Понемногу люди оживали, стали веселее, дружнее.


Валенки, скроенные из фуфайки

Осенью 1943 года я пошла в первый класс, хотя мне было уже десять лет. Очень хотелось учиться. Школа – за шесть километров. Одеваться и обуваться не во что. Осенью ещё кое-как, а зимой пешком не пройдёшь. Нас возили трактором на бричке. Соломы набросают, мы ноги туда запрячем. А сверху родители закутают нас – кто чем мог. Я донашивала обувку старших сестёр. Помню, в 44-м обуть зимой оказалось совсем нечего. Мама сказала, что придётся зарезать телёнка и сделать из телячьей шкуры мне чуни (такие кожаные «лапти» шкурой вовнутрь, кожей снаружи). На них страшно было смотреть: кожа грубая, невыделанная, но в школу ходить хотелось.


От старой фуфайки мама оторвала рукава, их мне надевали вместо валенок. Сверху заматывали ногу тряпками, засовывали в чуни и затягивали шнуром из телячьей кожи. Вид был ужасный, но теплее, чем ничего. Никто меня не обсмеял, не опозорил, потому что дети понимали, какое трудное время.

1941 – 1942 годы были урожайными, 1943 – 1944 годы – менее урожайными, а 1945-й запомнился неурожаем.


За лето – ни одного дождя, страшная засуха. Пшеница и другие культуры как взошли, так на том уровне и остались. Колоски собирали руками: кое-где они выросли. В основном этим занимались дети, у взрослых была другая работа. Вот был голод! Но и это пережили, вытерпели, ведь уже была наша победа. Стали возвращаться домой некоторые мужчины. А в нашей семье встречать было некого. В июне вернулась сестра Нина, муж старшей сестры был тяжело ранен и пришёл только в 46-м. Правильно поётся, что День Победы – праздник со слезами на глазах.


После войны

В 1950 году я окончила семь классов и поступила в техникум по физической культуре в Евпатории. Было очень тяжело материально. Мама уже не работала, потому что часто болела. Стипендия моя – 180 рублей, а надо было и питаться, и что-то купить из обуви и одежды. Техникум я окончила в 1953 году. Получила диплом с отличием и направление в Ленинградский институт физкультуры им. П. Ф. Лесгафта. Приехала домой радостная, показала маме диплом и направление, а она – в слезы: мол, Ленинград не Евпатория, в кофточке не проходишь, а у меня ни пальто, ни сапожек нет. Я сказала, что всё равно пошлю документы. Мне ответили из института, что я принята без экзаменов и должна приехать к 29 августа.


Трудно, конечно, жить на одну стипендию, но не смертельно. Сестра прислала своё старенькое демисезонное пальто, которое ей было уже мало. Я купила дешёвые туфельки, из двухсот граммов шерсти связала себе носочки и варежки. В 1954 году была участницей парада физкультурников в Москве. Как раз праздновали 300-летие воссоединения Украины с Россией, и Н. С. Хрущев с трибуны на стадионе объявил, что Россия дарит Украине Крым. Украинские делегаты торжествовали, скандировали: «Ура!»


После окончания института я была направлена в Казань в школу № 1. Когда в августе 1957 года я приехала туда, мне сказали: вам, мол, надо жилье, так что место в школе № 1 мы лучше отдадим местному тренеру, а вы поедете в Агрыз, там очень нужен тренер в школу № 10 (железнодорожную). Я заплакала и поехала.

В школе меня приняли хорошо, директором был тогда Борис Николаевич Романов.


В 1958 году вышла замуж за Бакулева Бориса Владимировича (тогда он работал механиком в ШЧ). В 1965 году он окончил заочно Московский институт железнодорожного транспорта, а я в 1967 году – Ижевский университет (филологический факультет) и с того времени работала учителем русского языка и литературы.


В 1974 году мужа (а с ним и меня) перевели в Канаш. С ним мы прожили 50 лет и 4 месяца, как говорится, душа в душу. Две дочери подарили нам пятерых внуков, а сейчас уже растут правнуки: такое счастье даётся не каждому.

Александра Бакулева, ветеран ГЖД