18 ноября 2018 00:59

Святое место больше не пустует

Один день из жизни военных железнодорожников

Один день из жизни военных железнодорожников. Тепловоз медленно выкатился из тоннеля и остановился. Солнце бьёт прямо в глаза. Впереди – старый железный мост, справа и слева по холмам лепятся домики абхазской столицы.
Один день из жизни военных железнодорожников

Скоро по этому мосту через Кодор пойдут поезда
Тепловоз медленно выкатился из тоннеля и остановился. Солнце бьёт прямо в глаза. Впереди – старый железный мост, справа и слева по холмам лепятся домики абхазской столицы.

– А что будем делать? – интересуюсь я.
– Ничего особенного, – говорит машинист в полевой солдатской форме. – Всё, как дома. Ссыплем камень, вернёмся за новым…

За спиной нашего тепловоза в тени тоннеля вытягиваются десять вагонов со щебнем.

– А тоннель знаешь чем знаменит? – говорит мне помощник командующего Железнодорожными войсками России полковник Владимир Карпенко. – Во-первых, он чуть ли не самый длинный в Европе. Из тех, что проложены в черте города. А во-вторых, во время войны мирное население Сухума пряталось здесь от обстрелов. Довольно удачно.

Тепловоз осторожно, словно ощупывая путь, подкатывается к мосту, замирает, опять трогается, и, как только вагоны оказываются за последними пролётами, на землю с шумом сыплется щебень. Белая пыль облаком поднимается над рельсами и медленно оседает на листьях одичавших вишен и абрикосов.

Тепловоз тащится на самом малом ходу, щебень укрывает путь ровно, глубоко, спокойно. Я спрыгиваю и иду назад сквозь белое облако пыли. Поезд проходит мимо, оставляя за собой ощущение праздника. Минуту назад здесь была серая потрескавшаяся земля, железные рельсы, давно отвыкшие от колёс поездов, и чёрные шпалы, а сейчас – почти готовый путь. Нарядный и яркий под щедрым местным солнцем.
– Возвращается к жизни дорога, – будто самому себе говорит Карпенко. – Метр за метром…


К хорошему привыкают быстро

…Оперативная группа Железнодорожных войск России вошла в Абхазию в связи с решением Президента РФ об оказании гуманитарной помощи непризнанной республике ранним утром 31 мая. К полудню поезд с военными железнодорожниками прибыл на станцию Дранда в двадцати пяти километрах к востоку от абхазской столицы. В двух десятках вагонов прибыли четыреста солдат и офицеров. Три путейские и одна мостовая роты, техрота, взвод связи и взвод обеспечения. И Дранда мгновенно очнулась от летаргического сна. Впервые за пятнадцать лет люди услышали стон тяжёлой техники, тепловозные гудки, скрежет тормозных колодок и грохот выгружаемых шпал. Даже лягушки в пристанционных болотах, птицы с райскими голосами в садах и невозмутимые абхазские коровы замерли от удивления и неожиданности. Но уже через несколько дней поезд российских военных железнодорожников никого особенно не интересовал. Воздух над Драндой снова затянулся и успокоился. Потому что, если вы живёте в месте, которому без малого две тысячи лет, все события становятся здесь будничными стремительно и незаметно. Так случилось и с гуманитарной миссией ЖДВ – наши железнодорожники приступили к восстановлению Абхазской железной дороги. И абхазы к этому немедленно привыкли.

В кафе «Старый базар» было пусто, тихо и жарко, двое пожилых мужчин тихо разговаривали за длинным деревянным столом, пили кофе и сладкую газировку.

– Сулугуни с помидорами есть будете? – спросила светло-рыжая абхазка и подняла глаза. К заметке про восстановление Абхазской железной дороги этот эпизод не имеет никакого отношения, но... взгляд у этой рыжей был убийственный. Под таким взглядом и траву с улицы съешь, как телячью вырезку. – Вы к нам отдыхать?
– Нет, в командировку.
– Лучше отдыхать. С семьёй приезжайте. У нас здесь тихо.
– Ничего себе – тихо! Электростанцию военных отсюда слышно.
– Они хорошо работают, – заметила рыжая. – Солдатики впахивают изо всех сил. Спасибо им. Здесь давно такого не видели.
Мне соседка рассказывала – она воду продаёт солдатикам, – на двоих восемь шпал за день. Старые выковыривают, новые кладут. Мосты чинят... К нам скоро электричка из Сухума придёт.
– Значит, рады вы, что они здесь?
– Конечно. Так долго ждали, – только и сказала официантка.

Жареный сулугуни был отменным. И я выпил три чашки кофе. Ради единственного удовольствия – рыжая абхазка трижды приносила крохотную чашечку с дымящимся напитком. И поднимала глаза...


По новым шпалам к новой жизни

Станцию Дранда видно издалека. Широкая улица с двухэтажными домами выходит прямо к платформе. Но идти по ней грустно. С одной стороны – пальмы, цветущие сады, дикий виноград по изгородям и дворам. А сами дворы пустые, разворошённые, брошенные. И таких – больше половины. Людей почти не видно, только покажется старуха с тазиком белья или мальчишка усядется у канавы смотреть, как дерутся индюки. Коровы бродят в пустых заросших садах и жуют виноградные листья. Из разбитых окон-глазниц ничейных домов тянет сыростью и гнилью. А птицы знай себе заливаются в зарослях алычи, черешни да одичавших кустов роз.

Здесь режут старые рельсы
Поэтому свежепокрашенный шлагбаум и зелёный «грибок» постового при въезде на станцию Дранда выглядят как ворота в светлое будущее. За шлагбаумом самым очевидным образом обитает надежда в виде гудящего поезда, аккуратной горы чёрных шпал, маневрового тепловоза и ВПРС с кусторезом на втором пути.

Постовой под «грибком» начищал бляху на ремне. Разруха разрухой, а традиции – дело незыблемое. Абхазию без начищенной бляхи не восстановить. Затем он отвернулся к телефону и доложил кому-то о моём появлении. Через минуту пришёл капитан, и мы вместе поднялись к зданию вокзала.

– А где же люди? – спросил я, чтобы завязать разговор.
– Так работают все, – ответил капитан.

Станция Дранда утопала в розовом цвету олеандров. У платформы под маскировочной сеткой стояли грузовики. Вход к ним был перегорожен цепью с табличкой: «Пункт связи «Мечтатель». Удивительно точное название, подумал я. Все мечтатели – в какой-то степени связисты. Все связисты – в такой же степени мечтатели. Дальше думать не пришлось. Послышались шаги, громкие голоса, и на платформе остановился невысокий коренастый человек в генеральских погонах.

– Это кто? – спросил я капитана.
– Как кто? Начальник Оперативной группы генерал-майор Сафонов.

Я вылез из укрытия, предстал перед начальником и звонко отрапортовал:
– Александр Рохлин. Газета «Гудок».
– Эх ты... С такой знаменитой генеральской фамилией – и в лаптях, – Сафонов кивнул на мои голые ноги, обутые в обыкновенные гражданские сандалии. – Чтобы на линейке в таком виде не шастал, понял?
– Так точно.
– Может, его постричь, одеть по форме – и в роту, на участок? – предложил кто-то из генеральского окружения.
– В принципе, можно, – с лёгкостью согласился начальник.
– Не надо меня стричь – и в роту! – испугался я. – Я и так готов послужить родной газете.
– Ладно, – согласился генерал, – на участки завтра, а сегодня пусть ему Демиденко всё покажет и расскажет. Но лапти снять!

Начальник тыла ОГ Александр Петрович Демиденко располагал к себе незамедлительно. Настоящего хозяина видно сразу. Собственно, своим вполне комфортным положением на станции Дранда ОГ ЖДВ обязана его энергии и хозяйственности. Приехали железнодорожники, как водится, почти на голое место. Вокзал в Дранде местные жители давно растащили на личные нужды. Ни дверей, ни окон, ни мебели. Спасибо, что стены и крышу не разобрали. Сооружение привели в порядок в кратчайшие сроки. Подкрасили, побелили, зияющие дыры затянули рекламными перетяжками, оставшимися от времён выдвижения Сочи в хозяйки Олимпиады-2014. На фронтоне обновили стёршееся название станции. Одним словом, вернули Дранде лицо. Вокзал стал штабом ОГ со всеми необходимыми помещениями и атрибутами. Даже небольшой зал для совещаний образовался в бывшем зале ожидания, где сегодня в плакатно-агитационном стиле можно ознакомиться с историей Железнодорожных войск России.

Привокзальная площадь за все эти годы превратилось в сказочное болотце с изумрудной ряской. Лягушачье раздолье пришлось урезать. Часть болота, подходившего к путям, засыпали щебнем. За платформой соорудили несколько туалетов. Для двух душевых – офицерской и солдатской – пробурили скважины, установили насосы и поставили на бетонные балки две огромные бочки для воды. За день на щедром солнце она успевает нагреться без всякого технического вмешательства. Все пути – и подъездные, и на главном ходу – избавили от выросших джунглей из травы, кустов и деревьев. И всё это за одну неделю. И, на мой взгляд, нынешняя Дранда внешним видом уже не сильно отличается от какой-нибудь ростовской Кантемировки.

А здесь кладут новые
Александр Петрович показал мне кусок территории, где за отсутствием необходимости всё оставили, как было до прихода российских военных. Джунгли и есть джунгли. Среди которых ржавые остовы пассажирских вагонов лежали вдоль заржавелых путей, словно скелеты мамонтов. Здесь уже давно жили и вили гнёзда птицы. Картина, конечно, живописная – с точки зрения постороннего наблюдателя. И абсолютно удручающая – с точки зрения железнодорожника.

На мой вопрос: «Что же собираются делать здесь российские железнодорожники?» – полковник Демиденко ответил не задумываясь:
– Всё. А если хотите поподробнее, то в цифрах фронт работ гуманитарной миссии ЖДВ выглядит следующим образом. Протяжённость восстанавливаемого участка Сухум – Очамчира – 54 км. Общее количество негодных шпал – 100%. Дефектность элементов скрепления – 80%. Полоса отвода на всём протяжении заросла кустарником и деревьями. На участке расположено 55 искусственных сооружений: один тоннель, два больших моста, сорок четыре малых и средних, эстакады, восемь водопропускных труб. На всех мостах и подходах к ним имеются дефекты и неисправности пути и мостового полотна. Магистральная линия связи повреждена. На перегонах разрушено около 50 опор контактной сети и полностью отсутствует контактная подвеска общей протяжённостью 14 км.

– Это много или мало? – интересуюсь я у офицеров штаба.
Офицеры задумываются.
– С чем сравнивать? Да и зачем? Задача определена, поставлена. Надо выполнять.

Самое главное – здесь не стреляют. Почти все офицеры ОГ имеют опыт восстановления разрушенного железнодорожного хозяйства Чеченской Республики. Вот там стреляли. А здесь спокойно. Даже безмятежно. Впрочем, насчёт «спокойно» я погорячился. Ближе к вечеру пришло известие о двух взрывах на станции Келасури…


Начальник призрачной станции

Как ни удивительно, но у разбитой станции, на которую пятнадцать лет не заходил ни один поезд, сохранился начальник – старый грузин Нодар Хутович Миминашвили. Живёт он в железнодорожных бараках недалеко от станции, и жена у него, по слухам, русская казачка. Найти «бараки» в этих джунглях оказалось нелегко. Несколько раз промахнувшись, я всё-таки набрёл на нужную калитку, привинченную к забору намертво из-за пасущихся дико коров. Появление моё было встречено истошным лаем. Унять собаку вышел высокий хмурый старик в осенней куртке. Голова седая, а усы иссиня-чёрные, тонкой щёточкой над верхней губой. Поздоровались.

– Мне сказали, что вы единственный действующий начальник станции между Сухумом и Очамчирой, – сказал я.
– Единственный, – согласился старик, но хмурость с лица не снял.

…Мы сидели в саду под крышей ветхого сарайчика. Дед Нодар – на ветхом диване, я – на стуле, жена Нодара – Талико Александровна – на табуретке. Щенок Шарик, потявкав на непрошеного гостя, принялся гоняться за курицей по двору. Талико принесла из дома тарелку с алычой и сливами и кувшинчик с мацони. Талико была ненамного младше своего семидесятичетырёхлетнего мужа, но выглядела значительно моложе.

– Конечно, большая была станция, – говорила Талико. – Мы ведь сто восемнадцать организаций обслуживали. Я работала товарным кассиром, знаю, что говорю.
– Поезда день и ночь шли, – добавил старый начальник и умолк.

Талико нехорошо посмотрела на хмурого мужа:
– Ай! С него слова не допросишься. Вы меня спрашивайте, я лучше его про Дранду знаю. Всё везли, слушайте! Цитрусы, чай, щебень, рыбный фарш, фрукты в консервах, нефть везли для самолётов…
– Не нефть, а топливо, – поправил Нодар.
– Я и говорю… У нас аэродром до сих пор существует. Без самолётов, правда. А ещё консервный завод, чайная фабрика, база экспорт-импорт, МТС… У нас выгрузка была больше, чем в Сухуме!
– А почему про вас говорят, что вы казачка?
– Это мама моя – казачка с Кубани. Но родители рано разошлись… это грустная история… А Нодар закончил в Тбилиси железнодорожный техникум, работал дежурным по станции Дранда. А потом его отправили на курсы, и он стал механиком СЦБ. От Келасури до Адзюбжи.

Женщина посмотрела на мужа, но Нодар Хутович продолжал невозмутимо отсутствовать.
– И вот, когда война началась, дети уехали, а Нодара назначили начальником станции… – скороговоркой продолжала Талико Александровна. – Мы единственные, кто остался жить в этих железнодорожных домах. Остальные разбежались кто куда. Станция-то от войны не пострадала. А вот от людей – ещё как! Всё растащили, даже лампочки и гвозди. Нодар каждый день до последнего времени, пока русский поезд не пришёл, ходил на станцию. Следил, прибирался, мыл, ругался, защищал. Он пути спас! – возвысила голос Талико. – А дети всё боятся возвращаться.

Старик вздохнул.
– Название Дранда как-то переводится на русский язык?
– Святое место, – вдруг сказал начальник Дранды. – Люди от Сухума до Очамчиры собирались здесь важные решения принимать. Монастырь был. Теперь тюрьма. Больше в Абхазии тюрем нет. Берия в Дранде учился одно время, – и он снова умолк. Словно иссяк.


И в раю не всё спокойно

К поезду я вернулся спустя два часа. Пока объедался алычой с мацони в саду Миминашвили, на Абхазской железной дороге случилось важное событие. На станции Келасури, следующей остановке после Сухума в нашу сторону, прогремели два взрыва. Подорвались пути, но не на главном ходу. Никто не пострадал: ближайшее путейское подразделение меняло шпалы в километре от станции. Но военные переполошились не на шутку. Несмотря на тишину, цветущие олеандры и мирных коров, щипавших траву за вокзалом, обстановка на станции мгновенно изменилась. Лица офицеров стали серьёзными и сосредоточенными.
– И чего так напряглись? – сдуру спросил я офицеров. – Никто не пострадал, рельсы взорвались на запасных и нерабочих путях.

Как спросил, так на меня и посмотрели.
– Не всё спокойно в этом раю, – заметил один из штабистов. – Две недели назад за Кодором мину обезвредили. Как раз только вошли и работать начали. Профессионально установили, грамотно. Только без знания железнодорожной специфики. Кое-чего не учли, и мина не взорвалась.

Про это «кое-чего» объяснять в подробностях не стали. «Враги Абхазии не дремлют, да и «Гудок», наверное, читают», – глубокомысленно заметил штабист.

Генерал Сафонов появился в десятом часу вечера. Провёл закрытое совещание с офицерами штаба. Небо над Драндой быстро потемнело, и наступили глубокие южные сумерки. Село погрузилось в сон, только внутри продуктового магазинчика на улице, ведущей к морю, горел яркий голубой свет. Три женщины за квадратным столом пили кофе и рассматривали привезённые из Пицунды фотографии.

Около полуночи я вышел на платформу в лёгком приступе шпиономании. Вдоль поезда ходил часовой. Лягушки в болоте неистовствовали. Квакающие гимны перекрывали гул электростанции военных. В зарослях олеандра мигали подозрительные красные огоньки. «Неужели диверсанты?» – подумал я. Оказалось – светлячки. В эту ночь наша сборная по футболу обыграла шведов.

А вот следующее утро прошло совершенно без происшествий. Мы ездили по участкам работ, и я своими глазами наблюдал, как оживает Абхазская железная дорога. Вынырнув из Сухумского тоннеля, знаменитого своей протяжённостью – таких в Европе всего два, – состав со щебнем медленно двигался вперёд. С грохотом из нутра вагонов сыпался камень, и свежеуложенный путь вдруг становился белым и неожиданно нарядным. За крылом маневрого тепловоза стоял мокрый от жары машинист в военной гимнастёрке. А на одноколейке, ведущей из Сухума на восток, через равные промежутки копошились путейцы – пацаны-«срочники» в ярких «желтухах». Над Абхазской дорогой и станциями, мостами и эстакадами, которые ещё три недели назад, на взгляд скучающих туристов, были больше похожи на древнеримские развалины, стоял стон и скрежет, визг «болгарки», разрезающей рельс, звон металла и тихие матюки старшин.

И странное дело: когда рота медленно уходила вперёд, она оставляла за собой новое жизненное пространство. Пространство выглядело буднично, словно таковым было всегда. Заставляя поверить, что пятнадцать лет забвения и разрухи – это лишь страшный сон за несколько мгновений до пробуждения.

Александр Рохлин,
спец. корр. «Гудка»
Дранда, Абхазия
Фото автора

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4
5 6 7 8 9 10 11
12 13 14 15 16 17 18
19 20 21 22 23 24 25
26 27 28 29 30    

Выбор редакции

Летний призыв