10 декабря 2018 20:50

Внутри бушующей стихии

Народный артист России, актёр театра и кино, режиссёр и театральный педагог ВГИКа Александр Михайлов – о своей любви к Родине, морю и тесной связи с железной дорогой

Александр Михайлов – один из самых любимых актёров нашей страны, создавший роли, вошедшие в театральную и кинематографическую историю. Человек, в котором объединились, казалось бы, две несочетаемые «стихии» – море и искусство. Недавно на одной из сценических площадок Москвы при аншлаге прошёл его творческий вечер. Как и каждую свою встречу со зрителями, он начал его с зажжённой свечи. В свете её пламени говорил о прозе и поэзии жизни, читал стихи и пел. Проникновенно, искренне и страстно. Это была исповедь, а может быть, проповедь…
– Александр Яковлевич, мне показалось, вы волновались во время выступления…
– Я всегда волнуюсь. Каждый выход на сцену, к зрителям как в первый раз – с трепетом в душе. Я не так часто провожу творческие вечера на московских площадках. Мои любимые регионы –
Сибирь, Дальний Восток. Там как-то мне потеплее. Не знаю, чем это объяснить… Может, это связано с корнями. Я родился в Забайкалье, в Читинской области, в бурятском посёлке Цугольский дацан. Хотя край и суровый – морозы до костей пробирают, метели. Бывало, по дороге в школу собирал за пазуху упавших с проводов воробьёв, замёрзших, полумёртвых, приносил в класс, отогревал. Я очень благодарен Москве за то, что так крепко встал на ноги – 76 работ в кинематографе и 50 ролей в театре. Но я не стал москвичом, к городу не прикипел. Меня тянет в тайгу, в кедровую рощу, к сосне.

– Вы только что вернулись из турне по Дальнему Востоку. На поезде ездили? Ваша жизнь, очевидно, тесно связана с железной дорогой. Актёры, артисты всё время на съёмках, гастролях. Я даже видела фотографию в интернете, где вы на вокзале или на станции на фоне вагона.
– Да, люблю путешествовать на поезде. Смотреть в окно, на природу. Какие-то рождаются интересные мысли под стук колёс. Очень нравится «Красная стрела», «Сапсан» – потрясающий поезд. И любимое направление у меня – Москва – Санкт-Петербург. Туда езжу чаще всего. Моя жизнь тесно связана с железной дорогой, да. Некоторое время назад, например, у меня был договор с вашей компанией – мои песни крутили в поездах. Люди с Дальнего Востока после поездки часто звонили, говорили какие-то тёплые слова. И с показами фильмов «Мужики», «Любовь и голуби» в составе творческой группы по стране тоже ездил на поезде. Помню, как люди радовались, очень тепло принимали. И сейчас пишут: «Ехали на поезде под Новосибирском, смотрели вашу картину». Это дорогого стоит.

– Вы сейчас говорили зрителям, что ваша мама трудилась на железной дороге...
– Это было послевоенное время. С отцом они расстались, мама меня одна поднимала. Работала на железной дороге, в путевом хозяйстве, шпалы таскала. И на кирпичном заводе, и на рудниках, и военных обстирывала. Я даже не помню, чтобы она отдыхала, трудилась по 20 часов в сутки. Руки вечно в цыпках. Но она никогда не показывала, что ей тяжело. Приходила с работы всегда такая светлая, с полуулыбкой. Я заботился о ней – то блинчики приготовлю, то хлеб поджарю. Она чуть перекусит, возьмёт балалайку и поёт мне. У неё был абсолютный слух. Я смотрел, как она держит гриф и думал: почему у неё с такими тонкими чертами лица, тонкой костью такие толстые пальцы рук. Да какие руки у неё могли быть, если она с утра до вечера пахала? Прошло время, я всё понял и часто просил у неё прощения. Она: «За что, Шурка?» Я отвечал: «Да просто прости и всё». Я просил у неё прощения за эти мысли.

– Вы очень любили море, хотели связать свою жизнь с флотом. Ходили по Охотскому и Японскому морям, по Тихому океану. Но будучи уже морским волком с большим флотским будущим, решили сменить курс, изменить свою жизнь, стать актёром. В тот вечер, когда увидели спектакль по Чехову – «Иванов». Что вас пленило тогда в этой постановке? Что тронуло и перевернуло душу?
– Да, я бредил морем. Начитался Джека Лондона. А однажды в журнале увидел фото картины Айвазовского «Девятый вал» и ошалел от этой красоты. Стал собирать всё, что связано с морем. Мама мне купила гармошку, я её на тельняшку обменял. Купила фотоаппарат, я его обменял на бескозырку. Дважды сбегал из дома в Нахимовское училище. Меня ловили на железнодорожной станции, отправляли домой. И после седьмого класса уговорил маму переехать во Владивосток, чтобы поступить в мореходку. Туда не приняли по возрасту, пошёл в ремесленное училище – там выдавали тельняшки. Но главное – оно находилось у ворот в Японское море. Можно было встречать и провожать лайнеры, бродить по берегу. Потом ходил на рыбацком дизель-электроходе «Ярославль»...
Когда увидел этот спектакль с участием Валерия Приёмыхова, меня потрясла его игра, яркая, выразительная, правдивая. Я сидел, вцепившись в кресло, и плакал. Не знал, что умею плакать. Почувствовал, насколько удивительное, живое, глубокое это искусство – театр и кино. И понял, что хочу окунуться в этот мир. Пройти путь актёра к художественному образу, научиться выражению сложного внутреннего мира человека. Этот спектакль разбудил что-то такое, дремавшее во мне. Я пошёл на берег Амурского залива, попрощался с морем, попросил у него прощения.

– Море простило вас?
– Думаю, да.

– А как вы это поняли?
– Оно дважды «забирало» и возвращало меня. Но я всю жизнь, до сих пор люблю море... Это были годы становления моего характера. Школа жизни и мужества, братства, чести и благородства. Как бы высокопарно ни звучали эти слова, они отражают истину. Жизнь в море подчинена особому кодексу, согласно которому ты должен помочь попавшему в беду, даже рискуя судном и своей жизнью. В Охотском море во время шестибалльного шторма волна поднимается, наверное, с пятиэтажный дом. Судно взмывает на её гребень и падает с него, как в пропасть. А потом эта огромная водяная гора бьёт о борт, её верхушку срывает ветром и бросает на палубу. И ты под водой. Волна захлёстывает палубу и застывает. Палубные надстройки покрываются льдом, его становится больше и больше. И надо рубить и колоть его день и ночь. А иначе теплоход тяжелеет и идёт ко дну. И вот здесь проявляется человек. В один такой шторм с обледенением затонули четыре судна. 70 с лишним человек погибло. Мы – выстояли.

– Вы сейчас рассказывали о шторме, о бушующей стихии – явлении природы, перед которым человек обычно испытывает страх, – мне показалось, если не с восторгом, то с каким-то необычным чувством почтения и благоговения, что ли…
– Так и есть. Когда ты рядом, внутри бушующей стихии, становишься её частью. И её могучая сила передаётся тебе. Когда вот такая волна надвигается на тебя, поднимает, возносит к небу в лучах солнца, когда тебя бросает из одной стихии – водной, в другую – воздушную, это божественное ощущение. Такой восторг, такое омовение души происходит, как будто заново рождаешься. И с каждой волной становишься сильнее. Это какое-то особое ощущение себя в природе. Ты не чувствуешь себя царём природы, как это принято у нас. Ты испытываешь благоговение перед ней, почтение к её красоте и силе.

– В вашем творчестве, ролях, песнях – большая любовь к России…
– Да.

– Признаться, я до сих пор не встречала никого, кто бы такой невероятной любовью любил свою Родину. Это даже нельзя назвать патриотизмом – слишком казённо для такого чувства, как ваше. Так любят мать, женщину, своего ребёнка…
– Да.

– Откуда в вас это? Даже Иван Грозный в вашем исполнении в спектакле «Царь Иоанн Грозный» на сцене Малого театра, которого мы привыкли видеть юродивым, бесноватым, жестоким и беспощадным, любил Россию, болел, страдал за неё. Композитор Георгий Свиридов, который часто «прикасался» к его судьбе и писал музыку к спектаклю, сказал, что ваш царь ему симпатичнее именно поэтому.
– Вы знаете, это чувство такое сложное и многогранное… Наверное, оно зародилось ещё в детстве. От мамы, деда. Моей деревни, земли, на которой вырос, природы, национальных традиций, культуры, истории. Мы ведь владеем уникальной культурой. Я имею в виду прежде всего основополагающую, корневую. Её ещё называют оскорбительным словом – «кокошники». А там заложена истинная матрица. Как вот песня: «Ой, ты степь широкая». Это матрица музыкальная. Интонация, которая свойственна только людям, которые родились на этой земле. Раздольность, широта, образ. На этих матрицах воспитывались и Мусоргский, и Чайковский, и Бородин, и Глинка, и Свиридов, и Айвазовский.

– Вы пишите в своей книге, что молитесь за Россию. Это правда? Это не рука редактора?
– Ну как молюсь... Внутренне всегда. Я не показываю никогда эти вещи.

– Правда, что ваш дед был офицером Белой гвардии?
– Да, по линии отца. Он из донских казаков. Высокий был такой, двухметрового роста, суровый мужик. Когда уходил из жизни, позвал меня и говорит: «Вот тебе, Шурка, мой наказ: люби Россию больше, чем свою жизнь. Если надо, отдай за неё жизнь. Сердце людям отдай, душу – Господу Богу. А честь сохрани себе». Я не задумывался над этим, но проходит время, и начинаешь понимать, что это действительно очень мощный фундамент. А другой дед – по линии матери – был офицером Красной Армии. И они друг друга не выдали. Они оба мне дороги.

– Сегодня актёры порой отказываются от работы в кино, потому что не видят интересного сценария. Ваши кинематографические герои, роли, которые вы играли, любимы зрителями, они хотят видеть фильмы с вашим участием. Но вы отказываетесь от предложений и ограничиваетесь большей частью творческими вечерами. По этой же причине?
– Актёра Жана Габена как-то спросили: что лежит в основе кинематографа? Он ответил: «Во-первых, – сценарий, во-вторых, – сценарий и, в-третьих, – сценарий». Уже на пятой странице понимаешь, что это очередной «блокбастер» со «стрелками» и перестрелками. Это не мой кинематограф. Я ненавижу вечный конфликт между полицейскими и бандитами. Очень уважаю людей, которые стоят на страже закона и порядка. Но не только из этого состоят жизнь и искусство. Есть не менее интересные и важные темы, которые формируют сознание, личность. Конечно, можно относиться к таким ролям, как к работе, которая кормит. Но по мне – если есть возможность выбирать, надо выбирать. Я и студентов своих учу подходить здраво к выбору материала. Уважать себя, профессию и своего зрителя.

– Как получилось, что вас – ныне одного из самых любимых актёров в стране – когда-то хотели отчислить за профнепригодность с актёрского факультета Дальневосточного института искусств?
– Я был очень зажатым. Для меня, как вы сказали, морского волка, сам процесс обучения казался каким-то странным, детским что ли. Я как-то не вписывался во всё это. На протяжении двух лет стоял вопрос об отчислении. И только один преподаватель в меня верила. Она за меня заступалась, говорила: «Оставьте его в покое. Он стипендию не получает, пусть ходит на занятия. Парень он высокий, видный. В нём что-то есть, поверьте». И то, что она во мне видела, проявилось, когда мы ставили отрывки из литературных произведений. Я показал Макара Нагульнова из «Поднятой целины» Шолохова. Несмотря ни на что, учился с интересом, внимательно слушал педагогов. И втянулся, напитался знаниями, возмужал и раскрылся.

– Ваши коллеги говорят, что вы вообще умеете слушать и слышать…
– Это такое наслаждение.

– А Сергей Безруков как-то сказал, что вы довольно ранимый. Это правда?
– Ну, в общем, да. Слово ведь самое сильное, самое страшное оружие. Оно может как возвысить человека, так и разрушить. Особенно интонация. Физический удар порой можно легче перенести, чем слово.

– Почему вы сегодня исполняли песни без собственного аккомпанемента под гитару?
– Да я чуть-чуть играю. Ну ещё две-три вещи на фортепьяно могу рвануть, простых. А так я не знаю нот, музыкальной грамоты. Всё на слух. Да и песни – это не часть творческого репертуара. Просто душа иногда требует такого выражения.

– А вы знаете, что от ваших песен люди плачут?
– Нет…

– Первый раз слышите об этом? Вам никто не говорил?
– Ну, кто-то писал, что они трогают душу. А кто плачет?

– Ну… я, например. Вот ваши песни «Монастырь», «Тихая моя Родина», клип «Конь вороной».
– Это слеза очищения? Я всегда желаю людям здоровья, удачи, тепла, любви и много-много слёз радости.

– Нет, это какая-то другая слеза… А вы дома свечи зажигаете?
– Очень часто. Свеча – это не молебен. Просто мне уютнее с этим маленьким огоньком. В нём нет никакой механики, он живой. И он меня согревает. И даёт какую-то такую вольтову дугу между мной и зрителями.

– Говорят, в Чите ваши зрители установили скульптуру «Ёшкин кот». Как она выглядит?
– Это я. Она мне не понравилась. Я там на себя не похож, какой-то слащавый.

– А что такое – «Ёшкин кот»?
– А сами догадайтесь… (Улыбается.)

Беседовала
Светлана Новаковская
Фото автора




Оставить комментарий

Защита от автоматических сообщений:

Защита от автоматических сообщений

Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
            1
2 3 4 5 6 7 8
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 20 21 22
23 24 25 26 27 28 29
30 31          

Выбор редакции

Летний призыв