Накануне праздника в редакцию пришло письмо от Николая Федотовича Кожемяченко. Он по профессии горный инженер-геолог. В своё время руководил экспедициями в Бурятии, занимался поиском источников водоснабжения для городов и посёлков на БАМе. А вырос он на станции Тайга в семье машиниста паровоза. И сегодня воспоминает о своём военном детстве.
«Полуголодным было наше военное детство», – говорит сын машиниста паровоза Николай Кожемяченко
Мой родной город Тайга в Кемеровской области всегда жил и живёт до сих пор железной дорогой. Перед войной в нём насчитывалось не более 30 тысяч жителей. До западного фронта от нашего городка было 3700 км, а до восточного – более пяти с половиной тысяч. Это точка на Транссибирской магистрали с развитой сетью железнодорожных путей, паровозным и вагонным депо, пассажирским вокзалом и двумя крупными сортировочными узлами. Одна из этих сортировок – западная – располагалась в 400 метрах от нашего дома. И каждые 15–20 минут она принимала составы с фронта – здесь их осматривали, обслуживали и сортировали. А восточный узел, наоборот, готовил составы для отправки на фронт. Дисциплина, оперативность и слаженность действий железнодорожников всегда были на очень высоком уровне. Это мне известно не понаслышке, я ведь родился и вырос в семье железнодорожника.
Многое хотелось бы рассказать о тяжёлом военном лихолетье. Но поделюсь лишь наиболее яркими моментами из моих детских воспоминаний.
Отцовская «шарманка»
Когда началась война, мне было всего четыре года. Отца на фронт не призвали – у него была бронь. В годы войны машинистам присваивали воинские звания. Отец мой Федот Кожемяченко имел звание лейтенанта инженерной тяги. Он водил паровозы ИС, СО и ФД с тяжеловесными грузовыми составами. За безупречную службу в послевоенные уже годы был удостоен звания «Почётный железнодорожник» и награждён высшей наградой страны – орденом Ленина.
Ввиду очень напряжённой и ответственной работы отец получал «наркомовский паёк». И мы, трое его сыновей (я был самым младшим), всегда с нетерпением ждали его возвращения из очередной поездки. И, едва заслышав голос отца из прихожей, бросались наперегонки к его «шарманке», такому специальному железному чемоданчику для инструмента и личных вещей. К своему пайку отец обычно не прикасался, зная, с каким нетерпением мы ждём его гостинцев. Мне старшие братья по обыкновению уступали пятидесятиграммовый пакетик с сахаром – и это было настоящим счастьем.
Но даже и наркомовским пайком трёх растущих «богатырей» не прокормишь. И потому, пока отец был в разъездах, наша мать брала то, что у неё ещё оставалось из вещей с довоенной поры, и отправлялась по окрестным сёлам, чтобы обменять их хоть на какие-то продукты для нас.
Неуловимые «солянщики»
«Солянщиками» мы называли ребят лет пяти-семи. Они наловчились подворовывать соль с железнодорожных платформ и из товарных вагонов на станции, чтобы потом обменять её на еду. Соль в те годы загружалась на платформы просто навалом, и чаще всего её ничем не прикрывали. Но охранялись эти платформы очень строго. Вдоль составов с солью постоянно курсировали часовые, вооружённые винтовками.
Но наши «солянщики» как-то умудрялись перехитрить бдительную охрану. Они молниеносно штурмовали платформы с солью, за несколько секунд наполняли ею подолы своих рубах и, прихватив добычу свободной рукой, исчезали, лавируя между вагонами. Часто часовые настигали ребят, и тогда последним ничего не оставалось, как ссыпать на ходу содержимое своих подолов прямо на землю. После этого скорость резко возрастала, и догнать их было практически невозможно. Иногда дело доходило даже до стрельбы. Но охранники стреляли по большей части в воздух, скорее для острастки. А просыпанную соль мигом разбирали невесть откуда появлявшиеся на «месте происшествия» женщины и ребятишки.
Хлебные «шмонки»
Хлеба в те годы постоянно недоставало. А прямо напротив нашего дома располагался огромный хлебозавод, огороженный высоченным забором с колючей проволокой. Оттуда по округе постоянно разносился аромат свежеиспеченного хлеба. Хлеб выпекался в металлических формах. Тесто, поднимаясь, вытекало за края форм, и потому во время выпечки сверху на буханках образовывались довольно толстые корочки, по-нашему – «шмонки». Они время от времени отваливались, и пекари собирали их в холщовые мешки и отдавали на конюшню, где содержался выездной жеребец директора комбината. Мы, ребятня, изучили, в какое время конюх засыпал эти корки в кормушку жеребца и когда он сам уходит из конюшни. И тогда через загодя проделанный в заборе лаз отправлялись на «шмон» этих самых корок – от чего и пошло их название «шмонки». Вкус у них был непередаваемый. И для нас эти корочки были самым лучшим на свете лакомством.
Жмых вместо печенья
В качестве корма для скота в те годы использовали спрессованный жмых. Его везли по железной дороге откуда-то с запада большими плитами толщиной 2–3 сантиметра в крытых вагонах. Полуголодное население пристанционных посёлков очень быстро смекнуло, что жмых этот вполне съедобен. Более того, он очень быстро перешёл в разряд лакомств. Однажды несколько довольно крупных обломков от плиты со жмыхом перепали и ребятам с нашей улицы. Мы разломали их на мелкие кусочки и принесли их в школу, чтобы угостить своих одноклассников. Первоклашки быстро распробовали новое лакомство и принялись сосать кусочки жмыха прямо посреди урока. Учительнице ничего не оставалось, как прервать урок. Через некоторое время она появилась перед нами вместе с директором школы. В руках у них было по огромному подносу из столовой. И пришлось нам всем сложить свои кусочки жмыха на эти подносы. Но об уроках в тот день мы думать уже не могли. Благо, что учительница, поняв это, не стала никого вызывать к доске – она рассказывала нам увлекательные истории из довоенной жизни. И мы быстро позабыли об изъятом лакомстве.
Путейский хор
Почему-то мне больше всего врезались в память зимние ремонтные работы на железнодорожных путях. Это нужно было не только видеть, но и слышать! Путейская бригада состояла по большей части из женщин во главе с бригадиршей. Вот вам и хор в полном составе. С десяток примерно баб, облачённых в толстенные ватные штаны и телогрейки, с помощью ломов и кувалд рихтовали путь под запевку бригадирши: «Старик старый (с одновременным мощным нажимом на ломы), лет под триста (новый нажим), убил… (непечатная лексика) машиниста». Или вот ещё одна запевка: «Ехал мастер (нажим) на дрезине (нажим), вёз с собой… (непечатная лексика) в корзине». Без этих запевок сдвинуть с места тяжеленные рельсы было невозможно, а мужчин в бригадах почти не было. Война! Но хочу заметить, что в быту матерной бранью в то время сильно не увлекались, не то что сейчас.
Долгожданная весть
Почти во всех семьях моих сверстников отцы и старшие братья были на фронте. От них месяцами не было писем. Поэтому все с нетерпением ждали хоть каких-то весточек «оттуда». А у нас в доме благодаря отцу был репродуктор – это такая огромная чёрная тарелка, большая, кстати, редкость в то время, через которую время от времени мы узнавали положение дел на фронтах. Сводки «Совинформбюро» обычно приходили послушать все наши соседи. И вот настал, наконец, долгожданный день, когда Юрий Левитан торжественно провозгласил: «Мы победили!» Все тут же кинулись обниматься и целоваться. Кто-то ликовал и смеялся, а кто-то и плакал – то ли от радости, то ли от пережитого горя… Такое невозможно забыть.
Кого везёшь ты, матушка-дорога?
Сразу после войны, кроме товарных составов, гружённых разбитой военной техникой, на наш узел прибывали и эшелоны с людьми, в том числе и с военнопленными. Эти составы обычно загоняли на крайние пути. Мы, ребятня, постоянно вертелись возле них и часто наблюдали измождённые лица, время от времени появлявшиеся в небольших зарешеченных окошках.
Особенно строго охраняли вагоны с власовцами. С обеих сторон этих вагонов стояли автоматчики. Когда же к этим составам привозили котлы с пищей, их окружала дополнительная охрана с автоматами и овчарками. Передача котлов с едой происходила молниеносно: открывались двери вагона, оттуда выставляли порожние баки, а на их место солдаты ставили дымящиеся бачки со свежим варевом. После этого двери спецвагона со скрежетом закрывались, а конвой с провизией передвигался вдоль состава к следующему вагону под лай служебных собак. Власовцев везли в далёкие северные края – в лагеря.
А бывшие вояки вермахта отбывали повинность в основном на стройках, а также восстанавливая города, разрушенные во время войны. К немцам нам тоже никак не удавалось подобраться поближе. Зато когда на восточный фронт, на войну с Японией, отправлялись рокоссовцы, нам, ребятне, уж было где разгуляться. От этих эшелонов нас никто не прогонял, и мы сновали вдоль вагонов и общались с нашими воинами, прошедшими фронтовыми дорогами аж до самой Германии, а теперь готовыми к новым подвигам.
И, надо отметить, воины эти были, как на подбор, статные да бравые: улыбчивые, приветливые лица, отутюженные гимнастёрки с гирляндами орденов и медалей на груди, надраенные до блеска сапоги… В общем, загляденье! При этом отовсюду, из всех теплушек, доносились смех, шутки, задорные песни под аккордеон, а то и под трофейные губные гармошки. Эти герои не скупились на угощение, щедро наполняя наши миски наваристой солдатской кашей с дымком. И ещё раздавали нам куски настоящего солдатского хлеба. Какой же это был хлеб! Такого вкусного хлеба мы и не пробовали за всё своё полуголодное военное детство.
Николай Кожемяченко
