21 ноября 2018 00:35

Пора и в душу заглянуть

Фразу Достоевского «красота спасёт мир» Андрей Житинкин дополняет: «Саму красоту спасать надо»

Андрей Житинкин, эпатажный театральный режиссёр, прославившийся скандальными спектаклями «Калигула» и «Нижинский. Сумасшедший божий клоун», рассказал «Гудку» о том, какие формы приобретёт театр в XXI веке и будет ли он вообще существовать.
– Андрей Альбертович, говорят, театр как ответвление в искусстве умирает. Утешьте!
– Театр по определению вечен. Я 30 лет ставлю спектакли и всё время слышу, что что-то его забьёт. То 100 каналов, которые наконец-то есть в России, то Интернет. Некоторые театры даже переживали, надо ли размещать спектакли в Сети. Я считаю, что реклама не помешает. Например, моя «Пиковая дама» стала своего рода сенсацией, потому что Малый театр впервые пригласил на главную роль актрису со стороны. Графиню блистательно сыграла Вера Кузьминична Васильева. Канал «Культура» снял спектакль на плёнку для своего «Золотого фонда», показал его в прайм-тайм, и после этого у нас увеличилось количество зрителей. Причём как режиссёр, у которого было много спектаклей на Западе, могу сказать, что русский зритель самый благодарный. Никто не вскакивает и не хлопает в конце спектакля так, как он.

– Вероятно, в такие минуты зритель благодарен вам за возможность забыть на спектакле о личных проблемах, которых в его жизни немало. Насколько важно для театра изучение не только внутреннего мира человека, но и острых проблем в обществе?
– Безусловно, мы должны реагировать на социальные вещи. Пьес миллион, но каждый постановщик всегда задаётся вопросом: почему эта пьеса сегодня прозвучит? И режиссёр должен хорошо слышать время и иметь чутьё на материал, чтобы не пролететь мимо внимания публики. Каждый из нас думает об аншлаге, и надо сочинять свою формулу успеха. Сразу в зал попадает чувственный театр, основанный на сенсорике, а чернуха остаётся на заднем плане.

– Как вы сами оцениваете состояние общества в нашей стране? Почему, например, происходит его расслоение?
– Это неизбежная история. США и многие европейские страны давно уже прошли этот путь расслоения. И очень важно, чтобы театр оставался на высоте положения. Например, при дорогих билетах мы даём студентам и пенсионерам огромные скидки, а ветеранам – контрамарки. Но, например, если я вижу, что молодой человек стоит у касс, мнётся и не может пройти, я понимаю, что у него нет денег, беру его за руку и провожу, потому что не знаю, как слово наше отзовётся. Однажды я так провёл на свой спектакль маленького темноволосого мальчика. Тогда Дима Черняков был школьником, а сегодня он звезда мировой величины: известный, в основном на Западе, оперный режиссёр. А потом ко мне подходят разные известные нынче люди и говорят: «А помните, вы меня провели на Таганку, к Табакову или в Моссовет?» И я отвечаю: «Конечно, нет, но если вам это помогло, я рад».
Произошло дичайшее расслоение и в нашей актёрской среде. У тех, кто живёт и работает в столице, дорогущие съёмочные дни, а те, кто живёт в провинции, едва сводят концы с концами. И когда я вижу, что в провинции повторили мой спектакль или взяли мизансцены, никогда не сужусь, потому что понимаю: коллегам надо выживать.

– Знаю, что вы не только ставите спектакли на Западе, но и смотрите постановки на Бродвее. Какие тенденции наблюдаются там и насколько сильно они перекликаются с нашими веяниями времени?
– К сожалению или к счастью, там всё по-другому. Раньше мы завидовали тому, что у них много мюзиклов. Сейчас эта музыкальная волна докатилась и до нас. А многим американцам теперь интереснее что-то на Офф-Бродвее, рядом, в переулочке. Там даже на тяжёлых для восприятия спектаклях зал всегда битком. Скажем, я там видел Аль Пачино в роли алкоголика. Он исповедовался о том, как его оставляли женщины, как он терял друзей, и становится понятно, почему он спился. Его исповедальная интонация настолько искренняя, что зритель в конце орёт, как бешеный: «Браво!» – плачет и абсолютно не жалеет, что купил дорогой билет, несмотря на то что не увидел ни огромного количества декораций, ни света, ни кордебалета – всего того, чем славятся мюзиклы. Там снова стал востребован американский драматург Теннесси Уильямс, который в советское время «кормил» все наши театры, потому что всех привлекала западная жизнь. В спектаклях, поставленных по пьесам этого сложного автора, играют и Джессика Ланж, и Шэрон Стоун. Они не скрывают свой возраст и не боятся говорить об общечеловеческих вещах. Американские театры на Бродвее уходят от помпезности, богатства и идут вглубь человеческих отношений, души. Они делают то, чего хотел Станиславский. Но о том, кто он такой, рассказали им мы.

– Ваш последний спектакль «Маскарад» – классический по сравнению с вашими предыдущими постановками. Например, в «Калигуле» по пьесе Альбера Камю было полно обнажённых мужчин и эпатажных сцен. Желание двигаться в сторону классики – у нас тоже веяние времени?
– Любой режиссёр эволюционирует. Подмечено, что люди стали тянуться к классической литературе, к тому, что, казалось бы, на слуху, но об этом все забыли. А тут ещё и Лермонтову 200 лет. И я, безусловно, как любой режиссёр, мечтал поставить самую загадочную пьесу из репертуара русского театра. Да и у Бориса Клюева (Арбенин в «Маскараде» Житинкина. – Ред.) случился юбилей, и он, как и все актёры, мечтал сыграть Арбенина. В этой роли все помнят Царёва, Мордвинова, но Клюев стал первым мощным Арбениным ХХI века. И, когда в финале умирает Нина, я слышу, как в зале хлюпают носом, и понимаю, что мы попали в очень точную вещь. Все объелись модернизмом, хай-теком и минимализмом и хотят красивого и дорогого зрелища. С хорошими актёрами, костюмами, светом. Я счастлив оттого, что «Маскарад» сложился ещё и по линии визуальной.
Актуальную фразу Достоевского о том, что «мир спасёт красота», я бы продолжил и сказал о том, что теперь саму красоту надо спасать. Причём осязаемую. Я всегда стремлюсь к тому, чтобы театр был в формате 4D. У меня обязательно присутствуют запахи. Курят табак, свечи потрескивают.

– Красота – понятие относительное. Красивыми можно назвать и Квазимодо, и рубенсовских женщин, и Кейт Мосс. Какие формы обретёт красота на театральной сцене?
– Мы быстро «объелись» спектаклями с экранами и видеокамерами, когда на сцене показывался актёр в душе или в спальне, и поняли ценность таких моментов, когда актёр плачет, краснеет, бледнеет, сходит с ума. Клюев в моём «Маскараде» играет неожиданное и тихое помешательство Арбенина. Страшно не то, что он влюбляется в юное создание и считает, что это его последняя любовь, а то, что он собственными руками убивает эту любовь. Причём он понимает, что всё было подстроено, его подтолкнули к трагическому заблуждению в измене Нины. И в финале пьесы если Нина ушла, как говорит сам Лермонтов, к ангелам, то физическая оболочка Арбенина живёт, а рассудка в ней нет. Зритель вместе с Арбениным проходит путь страданий, а не просто смотрит на красивую картинку, как на аквариум с экзотическими рыбками.

– Получается, театр идёт не в ногу с кино, где сегодня востребованы не нацеленные на красоту проекты. Взять хотя бы последний фильм Андрея Кончаловского «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына». Чем объяснить такой диссонанс между театром и кино?
– Театр этот период «чернухи» прошёл. Когда рухнул Советский Союз, оказалось важным раскрыть то, о чем нельзя было говорить. Я сразу поставил те вещи, которые не мог выпустить по цензурным соображениям. И среди них был, например, спектакль по пьесе парижского драматурга Михаила Волохова «Игра в жмурики». Мы объездили с ним всю Европу. Главных героев играли Андрей Соколов и Серёжа Чонишвили. Спектакль о прощании с Советским Союзом. Действие происходит в морге, где еврей и хохол сводят счёты друг с другом. Весь спектакль на ненормативной лексике. Там был настолько острый конфликт в замкнутом пространстве, настолько жёсткие предлагаемые обстоятельства, доведённые до абсолюта по Станиславскому, что зритель на 12-й минуте спектакля адаптировался к этому «языку» и понимал, что в морге невозможно по-другому разговаривать.
А сейчас запретили ненормативную лексику, и я только «за», потому что она стала модной, а потому ненужной. Такую лексику можно оставить только, скажем, в «Театре.dос», где небольшой зал – всего на 40–50 человек.

– Получается, театр в своём развитии в этом смысле опережает кино?
– Да. Скажем, на последних отечественных кинофестивалях, на том же «Кинотавре», две трети картин с матом. И тут ничего не поделаешь, поскольку дали дорогу молодым, а они отражают веяния времени. Впрочем, и Звягинцев с Кончаловским ринулись в ту же степь. Конечно, театр в этом смысле обошёл кинематограф, но я всё же не могу бросить в ребят камень, потому что тема искусства безусловна, да и экранная картинка требует полного погружения в материал, до натурализма. Например, у Кончаловского снимались не профессионалы, а обыкновенные жители деревни. Эти люди по-другому, без мата, не говорят. Кино – это искусство безусловное, а театр – всё-таки искусство условное. И в этом плане мы выгодно обходим его. Мы опережаем кино и в плане чувственности, потому что зритель понимает, что спектакль для него играется. И хоть и понимает, что если у актёра выступает на рубашке красное пятно, то это краска, а не кровь, всё равно потом встаёт на поклон. Театр начинает возвращаться к хорошим спектаклям с хорошими актёрскими работами. В кино же есть ещё одна проблема: средний уровень актёров повысился, но выдающихся нет.

– Во всём виноваты сериалы?
– Во многом. Актёры переходят из сериала в сериал, подчас не меняя рубашек. Самое главное сегодня – время. Все хотят успеть снять как можно больше и сняться как в можно большем. В театре гонка невозможна. Сцена не прощает, если играешь «с холодным носом», то есть спустя рукава.

– Вы правы: нигде нет звёзд, но талантливых людей меньше не стало. Почему не могут появиться новые Смоктуновский или Гурченко?
– Во-первых, для этого нет времени у режиссёров. Во-вторых, в XXI веке возникла тенденция в театре (мне она, правда, не близка) – не играть, а транслировать текст. И в этом смысле сделала свое чёрное дело «новая драма». С одной стороны, тот же «Театр.dос» принёс современный смысл, с другой стороны, там на первый план вышли документальность присутствия и подлинность, и возникло даже такое филологическое понятие «мы играем тексты». Заметьте, тексты. Не пьесы. И теперь хорошо написанная пьеса, с сюжетом, с коллизиями, с подтекстами – большущая редкость, и вырасти, скажем, новому Смоктуновскому иногда просто не на чем. Сейчас и Малый театр, где ставят пьесы Пушкина, Лермонтова, Грибоедова и можно расти от роли к роли, корректирует свой репертуар. При классической форме появляются современные акценты. Спектакли становятся живее, потому что никому не интересен нафталин. Прелесть театра в том, что он популярен здесь и сейчас. В данный вечер, для конкретного зрителя, который плачет и смеётся и видит, как умирает и воскресает Его Величество актёр. Сейчас сложно заставить зрителя досидеть до конца. В антракте или в темноте, пока идёт спектакль, многие интеллигентно растворяются. Зритель думает о том, что успел бы сделать кучу дел, а он сидит и страдает на скучном спектакле. Время – деньги. Время интерактива. Как по отношению к театру, кино, так и в целом к жизни.

Беседовала
Евгения Заболотских
 


Оставить комментарий

Защита от автоматических сообщений:

Защита от автоматических сообщений

Bernardwed 18.01.2017 07:36:15
Я уже посмотрел этот фильм на нормальном сайте, просто супер, не зря его так долго ждал!
Кто ещё не видел, смотрим здесь, ребята - HD17.RU
Frankbiobe 29.01.2017 08:19:09
Я уже посмотрел этот фильм на нормальном сайте, просто супер, не зря его так долго ждал!
Кто ещё не видел, смотрим здесь, ребята - HD17.RU
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
1 2 3 4 5 6 7
8 9 10 11 12 13 14
15 16 17 18 19 20 21
22 23 24 25 26 27 28
29 30 31        

Выбор редакции

Летний призыв